Им хотелось сразу все услышать, все рассказать, хотелось удержать Томана на весь вечер, немедленно созвать выборное собрание…

Томан светился спокойствием. Он сообщил им, удивленным, что на сегодняшний вечер у него есть важное дело. Тут он как бы между прочим ввернул, что приглашен в один из самых видных домов в городе, уронил намек на «передовых, влиятельных людей», на то, что собирается «позондировать почву» в отношении Петраша и так далее; кадеты попритихли. С этой минуты они больше говорили о Томане, чем о себе, робко расспрашивая о сегодняшнем вечере, значительность которого сделалась им совершенно ясна, несмотря на небрежный тон Томана. Они поняли: Томан занят серьезными делами, потому и скуп на слова, он спешит, а их собрание может состояться и завтра.

— Ладно! — радовались кадеты. — После сегодняшнего собрание получится еще удачнее!

И обещали:

— Уж мы все приготовим как следует!

К Мартьяновым Томан возвратился, ясно представляя свою задачу на вечер, — она вдохновляла его и занимала все его помыслы, словно была частью давно задуманного плана. Ему не терпелось поскорее осуществить ее. Но Елизавета Васильевна собиралась долго, и в ожидании ее Томан развлекал Мартьянова, поверяя ему свои планы.

Мартьянов слушал нетерпеливо и рассеянно отшучивался:

— Хотел бы я знать, кто же или что угнетает вас, господа офицеры? Русский плен? Допустим — но это, пожалуй, довольно легкое ярмо, коли вы можете устраивать политические сборища и заводить политические организации! Лиза! — окликнул он жену через закрытую дверь. — Слышь, Лиза! Франц Осипович ждет! — И снова повернулся к Томану: — Вот где угнетение-то…

Когда Елизавета Васильевна вышла наконец, одетая для вечера. Мартьянов сказал ей:

— Ну вот, Лизанька, а мы с Францем Осиповичем успели перебрать всю чешскую политику!

Дом Зуевских был недалеко — в первом переулке за земской управой. Когда подошли к нему — уже в темноте, — Томана вдруг охватило волнение.

Зуевский вышел встретить их в переднюю — у агронома был такой элегантный вид, такие благовоспитанные манеры, каких Томан никогда бы не предположил у него.

— А я к вам гостя веду, Михаил Григорьевич! — с развязной бодростью, еще в дверях, возгласил Мартьянов, резко отличавшийся своими манерами от Зуевского. — Гостя незваного, нежданного, заграничного!

Зуевский, изображая особенную радость по этому поводу, подвел Томана к своей жене Агриппине Александровне, сидевшей в кресле в углу гостиной; Мартьянов же, как бы извиняясь, с заразительной жизнерадостностью обратился к коменданту, полковнику Гельбергу:

— С вашего разрешения, Родион Родионович… Это инженер, которого вы изволили отпустить к нам, на русскую службу… припоминаете? Для моих надобностей и, так сказать, в мое распоряжение. Вот я и вожу его с собой, как невольника — ха, ха, ха!

Тем не менее в ответ на поклон Томана, державшегося на почтительном расстоянии, комендант нахмурился. Мартьянов спас положение новой шуткой, слышной во всем доме:

— А я говорю вам, Родион Родионович, его нужно всегда иметь на глазах, потому что, сдается мне, это — птичка вроде нашего уважаемого Михаила Григорьевича. Ха-ха-ха! Тоже — ор-га-ни-зация! Угнетенный народ!.. Борьба за право!

Потом, уже с серьезным видом, он прибавил:

— Но вообще-то — спасибо, Родион Родионович, это для меня большая подмога. Покорнейше благодарю!

Томан нашел прибежище у доктора Трофимова, который с большой охотой рассказал ему о лазарете.

— Знакомые ваши давно все разъехались. Снова служат царю! Так что кончилось братание с австрийцами! — Он рассмеялся. — Сестрица Анна Владимировна? Цветет, цветет! А Степану Осиповичу пора бы уже быть тут, — добавил он, вспомнив о докторе Мольнаре. — Он сам лучше всего расскажет о себе.

Зуевский вышел встречать новых гостей — по-видимому последних, которых дожидались. Едва в передней раздались голоса, лицо у госпожи Зуевской посветлело. Она воскликнула:

— Палушины с Соней!

Даже дети Зуевских, до той поры прятавшиеся в каком-то закоулке дома, выскочили на порог — и сразу попали в объятия какой-то девушки… Вслед за девушкой вошел прапорщик, очень подвижный юноша, с какой-то неуклюжей порывистостью во взгляде. Он бросился поздравлять хозяйку дома, в то время как Зуевский вдвоем с другим молодым человеком вводил в комнату сухопарую седую даму. На пороге старая дама отпустила плечо молодого человека и перекрестилась на икону. Потом тяжелым шагом приблизилась к Зуевской и, положив ей на колени маленький сверток — подарок, — поцеловала в щеки, после чего со вздохами тяжело опустилась в кресло.