Но в саду ему вскоре попалась навстречу Елизавета Васильевна. Лицо ее выражало озабоченность. Некоторое время она ходила с ним по саду — словно Томан нуждался в проводнике по дорожкам, усыпанным осенними листьями, — но потом из-за ее рассеянных слов осторожно высунулся-таки скрытый вопрос:

— У вас вышла неприятность с Гансом? Он вам не нравится? Знаете, вы его не трогайте, прошу вас. Он свое дело знает. Зачем вам с ним ссориться? Только зря беспокоить себя…

Пристыженный Томан ни слова не сказал. Но именно поэтому у Елизаветы Васильевны теперь не хватило духу оставить его. Она стала показывать ему двор, хозяйство; он все время молчал, а она непрерывно роняла слова ему под ноги. Томан не мог избавиться от ощущения, что он может споткнуться об эти слова.

— Вот видите, здесь мы ставим новый конный привод, — говорила она, например. — Вы уже видели их? Думаю, у вас их не употребляют.

В поле, куда с холодной предупредительностью проводила его под конец Елизавета Васильевна, она стала называть злаки — убранные, посеянные или те, под которые вспахали поле и которые Ганс только собирался сеять. И вдруг, прервав ноток этих невинных слов, Елизавета Васильевна задала холодный, мнимо-будничный вопрос:

— Вы ведь офицер? Офицеров этому не учат. Я напрасно надоедаю вам такими делами.

— Я инженер, — столь же холодно возразил Томан. — Вырос в деревне, и тоже кое-что понимаю в сельском хозяйстве.

— Гм… — Елизавета Васильевна кашлянула смущенно и с этой минуты замолчала.

За ужином Томану показалось, что и Настя старается не смотреть на него, что взгляд ее полон отчуждения и подозрительности. И после чаю он решился: подошел к Елизавете Васильевне и сдавленным голосом объявил, что, как видно, работы здесь для него не находится, и потому он считает своим долгом вернуться в лагерь.

— Вернуться к безделью, — волнуясь, подчеркнул он. — К безделью, от которого я бежал, желая по мере сил помогать славянской России.

Елизавета Васильевна искренне всполошилась.

— Но почему? Почему? — испуганно воскликнула она с внезапно увлажнившимися глазами. — Если я вас обидела — извините меня… Боже мой! — Тут она вздохнула. — Вы же видите, ничего я тут не понимаю. Наверное, я что-нибудь сказала вам неловко… Я не хотела вас обидеть. Вы отлично сможете заменить меня. А я очень прошу вас — помогите мне! Господи, вы же сами видите, до чего я устала от всех этих забот; Поймите — не женское это дело. Сюда бы мужа моего, Сергея Ивановича! Сергея Ивановича! А я хочу вернуться в город. Во что бы то ни стало! Останьтесь, очень вас прошу, останьтесь!

В тот вечер Томан лег спать, вполне примиренный с нею. А на другой день нашел себе дело: взялся откапывать и ремонтировать заржавевшие жатки. Однако Елизавета Васильевна тем усерднее старалась отвлечь его от всякой подобной работы. Она требовала, чтобы он все время проводил с ней. В тот же день она познакомила его с вдовой генерала Дубиневича.

«Мадам Дубиневич», продав свое поместье Мартьяновым, жила в небольшом флигельке в глубине сада. Эта женщина была замучена хлопотами и спорами с людьми, хотя уже избавилась от поместья. Но на руках у нее оставался ребенок-калека, а в будущем предстояло переселение в город, от чего она до сих пор воздерживалась.

За несколько дней Томан освоился на новом месте; больше всего ему нравилось уходить в поле. Если светило солнце, он был вполне счастлив в своем уединении. Он от души полюбил мир этой земли, открытой на все стороны. Каждой жилочкою чувствовал он ту жизненную силу, которая тянется к солнцу через все щелки земли, бьет отовсюду, как вода из дырявой бочки.

Наслаждаясь покоем, он не находил времени написать товарищам в лагере. А севши наконец за обещанное письмо, сумел лишь вкратце изобразить новые условия своей жизни.

Ответ Фишера, пришедший немедля, начинался с упреков. Поэтому Томан с досадой отложил его до вечера и убежал на обычную свою прогулку по оврагам и холмам, покрытым уже пожелтевшей травой; дольше, чем всегда, бродил он сегодня в чаще орешника, пронизанного осенним солнцем.

Вернулся — от движения кровь переполнила жилы, мышцы налились легким потом. Умывая руки, подтолкнул в бок Настю:

— Ну!

Девушка улыбнулась.

— Ох, и вспотел я!

Прошелся к окну — мимо нее, упругой телом, — снова вернулся:

— Ты, Настя, разве не потеешь?

— А то как же! Кто работает, тот и потеет.

— Покажись-ка!

Девушка взвизгнула, хотя Томан и не решился стиснуть ее посильнее. Глупо вышло. Скрывая смущение, он отошел к окну, выглянул во двор.

— Да, Настя, скучно тут будет зимними вечерами!

— Ах, нет! Везде жить можно — было б тепло да сытно.

— Будешь приходить ко мне в гости?

— Буду, — просто ответила Настя. — Коли не прогоните.

У Томана сжалось горло, в висках застучало.