После пляжа заглянули в офис нашего гида забрать фотоаппарат и мобильники, которые мы не сообразили отключить, и теперь на каждом гневно пульсировали неотвеченные вызовы.

Больше всего было, разумеется, от Майорова, но их я проигнорировала. А вот всем остальным – Таньскому, Алине, Сашке, Сергею Львовичу – перезвонила и успокоила, заверив, что у нас с Никой все в порядке. Где мы – неважно. Отдыхаем. И телефоны чаще всего выключаем, чтобы не дергали лишний раз.

Сергей Львович возмущался, кричал, что я веду себя неразумно, что побегом проблему не решить («вспомни, чем закончился твой прошлый!»), что не надо было увозить Нику, и вообще – они с Ириной Ильиничной искренне надеялись, что стали для нас родными, и рассчитывали, что в беде я приду к ним!

Ну как им всем объяснить, что я не сбегала, что узнала о предательстве Алексея после отъезда?

А никак. Вернусь – все расскажу, а пока будем отдыхать.

Хотя какое там отдыхать! История с Лхарой не давала Нике покоя, дочка теребила Михаила до тех пор, пока он не вызвонил наконец своего родственника по жене, долго не бравшего трубку. Оказалось, что Мехди (так звали кузена Надиры) оставил мобильник в рабочем шкафчике, когда переодевался, потому и не отвечал.

Михаил долго трещал на турецком языке, оживленно жестикулируя, качая головой и прищелкивая языком. Все-таки по сути он был больше восточным человеком, от русской мамы ему досталась только внешность.

– Ну что же, – проговорил гид, нажав кнопку отбоя, – у меня две новости – хорошая и плохая.

– Ну почему никогда не бывает двух хороших! – возмутилась Ника. – Почему всегда одно и то же! Давай сначала хорошую.

– Мехди согласился провести вас завтра в дельфинарий, хотя это будет сложно. Придется встать пораньше, чтобы быть там часиков в семь, пока руководство еще не приехало. Долго вы там не походите, в восемь начинается официальный рабочий день, так что в вашем распоряжении будет всего час. Зато сможете почти свободно ходить по территории, а может, даже удастся посмотреть на гостей.

– Ур-р-ра! – завизжала Ника и повисла у Михаила на шее. – Это же здорово!

– Малыш, ты забыла про плохую новость, – мне почему-то вдруг расхотелось ехать в этот чертов дельфинарий, ну вот совсем.

– Точно! Так что там с плохой?

– Я с вами поехать не смогу, у меня завтра рано утром семьдесят человек выезжает.

– А как же мы доберемся? – озадачилась Ника. – На такси?

– Ну зачем же на такси, Мехди за вами заедет.

– С чего вдруг такая любезность? – насторожилась я. – Мало того что человеку придется раньше на работу прийти, рисковать нарваться на неприятности, таская по территории посторонних, так он еще и извозчиком вызвался быть!

– Ну, предположим, не вызвался, это я его перед фактом поставил, а что касается остального – у нас с Мехди свои счеты, я его не раз выручал, причем в весьма пикантных ситуациях.

– У, кобелюки, – проворчала я.

– Да никогда!

– Ладно, проехали. Так во сколько нам выходить?

– Завтра в шесть тридцать утра за воротами отеля вас будет ждать белый «Рено Меган». За рулем – симпатичный усатый турок, откликающийся на имя Мехди. Кстати, он неплохо говорит по-английски, так что трудностей в общении не будет.

– Ох, не нравится мне все это, – я поморщилась, словно от зубной боли. – Ника, а может, не поедем?

– Ты что, мамочка?! Конечно, поедем!

Алексей раздраженно зашвырнул телефон в угол дивана и свирепо уставился на испуганно забившийся в щель навороченный кусок пластика.

– Лекс, мобильник ни в чем не виноват, не надо его казнить, – усмехнулась Изабелла, высвобождая из полотенечного тюрбана водопад мокрых волос.

Она только что вышла из душа, имея на теле всего два предмета одежды: вот это полотенце и коротенький шелковый халатик, который больше открывал, чем скрывал. Теперь же на девушке остался только полураспахнутый халатик, что в сочетании с влажной гривой превышало все предельно допустимые значения соблазнительности.

Потому что тело Изабеллы Флоренской было создано для любви. Вернее, для секса. Стройная, но не тощая, с плавно переходящей в аппетитно округлые бедра узенькой талией, которую можно было обхватить двумя мужскими ладонями. Высокая грудь собственного производства, без грамма силикона, гладкое мраморное тело – ни складочки на нем, ни целлюлитинки, длинные стройные ножки – господь явно был в ударе, когда лепил эту девушку, причем не из того, что было, а из самых отборных, самых лучших материалов.

И никакой нормальный мужик не мог остаться равнодушным к прелестям мадемуазель Флоренской. Это вовсе не означало, что ее немедленно пытались завалить тут же, где увидели, но сердечный ритм нарушался, а кровь стремительно отливала от головы, стремясь вниз, к попавшему под воздействие Изабеллы органу.

И мозг сдавал свои позиции, уступая пальму первенства все тому же органу. А разместить в довольно маленькой, гм, голове трезвость мышления, разум и адекватность мужчинам не удавалось. Целиком, во всяком случае. И они довольствовались тем, что поместилось…