Мы с Мишей ждем тебя, если можешь, выгляни в окошко".

На следующий день Миша с Людмилой Павловной снова общались с Катей через окно. Естественно, больше жестами и мимикой, поскольку окно было закрыто. Таких людей, как они, много стояло под окнами роддома, и молодых женских лиц за окнами тоже было много, однако информация доходила до адресатов без всякой путаницы.

"Катенька, очень хочу тебя увидеть, хотя бы в окно, я тебе так благодарен за доченьку, и за то, что ты оказалась такой терпеливой и выносливой, и что сама здоровая. Мы с мамой много говорили о тебе, предполагали, как все было. Катюшка, я перед тобой в огромном долгу. Когда я буду на выходных, ты будешь пользоваться мной, как веником, и я обещаю быть таким же безотказным и послушным. От избытка чувств я мог бы заплакать, если бы умел.

До следующей встречи, моя любимая, целую тебя и благодарю".

Однако следующая встреча с Катей состоялась много дней спустя. "Зевс" отправился в Приморье, и долго петлял по дальневосточным портам. Мишу не отпустили на выходные, как он надеялся, и ему пришлось пережить и этот ненавистный рейс. Капитан Ершов всегда требовал точных маршрутов для своего судна, и неоправданных передвижений не допускал, за что его в Камчатском морском пароходстве побаивались, и недолюбливали за то, что с ним приходится считаться.

Капитан Костенко был совсем другим человеком, считающим, что его начальник всегда прав, независимо от результата. У Михаила этот человек вызывал сильную неприязнь, перешедшую со временем в презрение, когда Михаил убедился, что капитан еще и вороватый.

"Милая Катенька, я по тебе так соскучился, как будто сижу за решеткой многие годы. Тебе сейчас наверно так трудно, а я приду еще не скоро. Моя хорошая, я так виноват перед тобой, мне будет вечным упреком то, что не я забрал тебя и дочь из больницы.

Этим летом у меня не рейсы, а сплошная пытка. Сейчас мне все сочувствуют, но от этого не легче. Мне так хочется увидеть нашу доченьку, посмотреть, как ты ее кормишь. Надеюсь, вы вполне здоровы, за ваше здоровье было столько тостов, что было бы странно, если бы это было не так. Меня все поздравляли, и я выпил очень много, но даже не опьянел, и все помню. Парни смотрели твою фотографию, говорили, что ты очень красивая, завидовали мне.

Сергей говорит, что ему очень понравилось, как экипаж отнесся к этому событию в моей жизни.

Ну а меня немного утешает только то, что в самый ответственный момент ты была с мамой.

Никак не могу привыкнуть к мысли, что у нас теперь есть дочь и ты стала мамой. Как будто вчера я встретил юную нежную невинную девочку, и вот уже она превратилась в женщину-мать, мудрую и уверенную в себе. Катенька, ты была такая гордая, когда смотрела из окна роддома. Я тоже тобой горжусь. Пришел на пароход, как петух, принимал поздравления с таким видом, как будто не ты, а я родил. Даже капитан меня поздравил, хотя меня не любит.

Сегодня уже шестнадцатое число, наверно мама уже улетела, а я так хотел ее проводить. И встретить очень хотел.

Что-то у нас, Катенька, разладилось. Времени нет, денег нет, лето прошло мимо, мы с тобой не встречаемся почти. Надоела такая жизнь, дальше некуда. Что-то нужно менять. У меня уже давным-давно не было хорошего настроения. Вот только когда тебя вижу. Ты меня не разлюбила? С такого мужа мало толку. Вот даже письмо не могу написать, как следует, даже здесь я что-то утратил. Меня угнетают эти дурацкие рейсы, от них тупеешь. А рейс у нас был такой: из Петропавловска буксировали баржу в Моржовую бухту, потом пошли на Сахалин, но по пути вернулись на Курилы, потому что где-то на полюсе ожидали тайфун, и капитан, естественно, струсил. Шторма не дождались, пошли на Сахалин, отдали топливо "Изыльметьеву", как будто он не мог взять его в Корсакове, и пошли во Владивосток. Зря простояли двое суток, и пошли в Находку. Трое суток простояли в Находке, и вот мы снова во Владивостоке. В итоге единственное полезное дело за этот месяц — буксировка паршивой баржи. Извини, Катенька, что я тебе жалуюсь, но ты единственная, кому я могу признаться в своих слабостях, и не упасть при этом в твоих глазах.

Продержись, моя хорошая женушка, еще немного, и потом мы будем долго вместе. Целую тебя, твой Миша".

Старший помощник Лосев сильно раздражал Стрельцова своим вызывающе наглым поведением. Лично Михаила это не касалось, если не считать недоброжелательных взглядов старпома, которые Миша иногда ловил на себе. Но с матросами Лосев обращался крайне пренебрежительно, отпускал обидные шуточки, и при каждом удобном случае старался их унизить.

Во Владивостоке Лосев загрузил неимоверное количество минеральной воды, и лимонада. Ящики с бутылками закрепили на корме, и каждый член экипажа мог пить эту воду, сколько влезет. Михаил пересчитал ящики, их оказалось 80 штук, больше, чем по три ящика на человека. Если бы стояла жара, это еще можно было бы объяснить, но было прохладно. Тем более что продуктов было получено очень мало. Миша пришел к выводу, что Лосев придумал гениальную по своей простоте махинацию. Во-первых, стоимость пустых бутылок была сопоставима с месячным окладом комсостава. Во-вторых, теперь у него появилась реальная возможность всю партию воды представить, как дополнительное питание, и собрать с экипажа наличными всю стоимость. Наконец, всю эту воду экипаж все равно не сможет выпить до прихода в Петропавловск, и не выпитые бутылки перекочуют в продовольственный склад, откуда в будущем воду понемногу разберут, оплатив эту воду в третий раз. Простой подсчет показывал, что старпом на этой воде за счет экипажа заработает больше четырех своих окладов.

Ревизия в августе так и не проводилась.

Не желая вступать в переговоры со старпомом, Михаил отправился к капитану.

— Вадим Петрович, экипаж выражает недовольство по поводу питания. Такого никогда на "Зевсе" не было. Рацион скудный, несмотря на то, что в Приморье продукты гораздо дешевле, и на те же деньги можно было получить здесь продуктов больше и качественней. Вместо продуктов судно загружено водой. Ревизия так и не проводилась, и я начинаю сомневаться в честности старпома.