— А с чего такая забота обо мне?

— Причем здесь ты! Ты человек подневольный, понемногу воруешь, ну и черт с ним, я тебя когда-нибудь ловил?

— А кстати, почему не ловил, возможности вроде были, и мы с тобой не друзья, кажется.

— Были, и, кажется, не друзья. Но при этом я знаю, что ты хороший артельщик, а их я видел немало, поэтому ты вроде как заслужил право на некоторые слабости.

— Понятно. И что я должен сделать?

— Произвести учет всего, что находится в артелке, и результат принести мне.

— Юморист. А старпом?

— А старпом не должен ничего знать до поры до времени. Ты это сделаешь?

— Боюсь, что нет.

— Ты боишься не того, чего действительно стоит бояться. Я вижу, ты еще не понял, в какую переделку тебя втянули. Попробуем еще раз. Как ты думаешь, зачем Лось загрузил водой всю корму?

— Интересно послушать твою версию.

— Старпом продаст нам эту воду трижды, и получит навар рублей на восемьсот. Объяснить схему?

— Дай подумать… Понял. Слушай, ты случайно не мент? Как ты догадался? Я только сейчас врубился. Я то думал, его лишь пустые бутылки интересуют.

— Я не мент и не сексот, у меня работа такая, что в голове одни схемы и комбинации. И я тебе еще не все сказал. Но если ты продолжаешь засовывать свою голову в петлю, то я пошел.

— Подожди. Сниму я остатки. Но вдруг старпом заявится, у него свои ключи.

— Я и этому должен тебя учить?

— А почему ты не просишь результаты ревизий за июнь, июль и август?

— Хотел проверить, насколько ты готов сотрудничать. Пиши результат сразу в двух экземплярах, один мне, один себе оставь, пригодится, храни его. Примерно сколько излишков уже набежало?

— По моим прикидкам рублей на триста-четыреста.

— Странно, я думал больше. Так вот почему ты упирался.

— Я не упирался, я смотрел, хватит ли у тебя соображалки.

— Наверно он делает ставку на эту воду. Мы с тобой еще поговорим в конце рейса, но этого разговора, как ты понимаешь, не было.

— Подожди. А что ты собираешься с этим делать?

— Наверно, без ОБХСС не обойтись.

— А ты не думал, что после этого тебя вышвырнут из пароходства, независимо от результатов?

— Знаю. Но на этот случай постараюсь подстраховаться. В крайнем случае работу я себе найду, хотя не хотелось бы вылетать с треском. Но принести такие бумаги пароходским клеркам было бы смешно.

"Милая Катенька. Я все больше чувствую свою вину перед тобой. Почему я не ушел с парохода, как-нибудь потом бы выкрутился. Зато тебе сейчас было бы гораздо легче. Бедненькая, ты наверно почти не спишь, ведь тебя некому заменить ни днем, ни ночью. Впервые я тебе так сильно понадобился, и то не смог быть рядом. Никогда себе этого не прощу. Ты наверно сейчас обо мне плохо думаешь, обижаешься и сердишься на меня. И так мне и надо, я не сумел выполнить свой прямой долг, и нечего мне рассчитывать на твои нежные чувства. Я даже не знаю, здоровы ли вы с Маринкой, и даже — стыдно признаться! — Не уверен, что ты ее зовешь Маринкой, возможно, ты ее назвала иначе. Бывают ли на свете еще такие мужья и отцы? Поэтому мне даже неловко говорить тебе о своих неистовых чувствах к тебе. Больше всего я боюсь показаться тебе чужим при встрече. Сейчас все твои заботы, чувства и хлопоты обращены к дочери, а раз я их не разделял с тобой, то и остался в стороне от семейной жизни. Как это страшно! Только благодаря тебе я почувствовал вкус жизни, смысл ее и истину, и если бы я потерял тебя, то потерял бы не только это, но и вообще все.

Тупость начальства приводит в отчаяние. Я уже писал, что с Владивостока мы пошли в Находку, потом снова во Владивосток, и стояли там больше недели. Потом взяли на буксир военный док, и пошли в Петропавловск со скоростью четыре узла, хотя могли бы двигаться почти вдвое быстрее. Не прошли и ста миль, как вернулись обратно в Находку. Оказывается, до капитана дошел слух, что погода может немного испортиться. На третьи сутки подул небольшой ветерок. Но мы так и стоим на рейде. Полмесяца стояла прекрасная погода, но вот дождались периода штормов, и взялись за работу. Теперь погоду можно ждать до Нового года. А с этой колымагой до Петропавловска идти две недели. Так что встретимся мы не раньше этого срока, а скорее позже, потому что наш отважный капитан будет заходить по пути в каждую дыру. Мне уже кажется, что он затягивает рейс с определенной целью.

Мы с Сергеем раза три ходили в кино, несколько раз купались, потом резко похолодало, и уже вряд ли станет тепло. Мне очень хотелось купить тебе что-нибудь, ходили по магазинам, но оба ничего не нашли. Здесь только полно паласов, дорожек и ковров по 760 рублей и по 1300. Ковры японские, с красивым рисунком. Но у меня было 22 рубля, и я решил не тратить их на такие мелочи. Купил зеленых яблок 10 кг. Сейчас они уже поспели, но не портятся. Хоть бы довести.

Этот рейс до самого Владивостока вызывал у меня тихую ярость. Потом стало известно, что домой пойдем не скоро, я впал в депрессию, тупо стоял вахту, и больше ничем не занимался. Но тупость капитана, наглость старпома, в последнее время вывели меня из этого состояния, и появилась надежда, что они получат по заслугам.

И все же, Катенька, как бы я не проклинал себя за то, что оставил тебя в такой тяжелый момент, сейчас мне все же легче, чем тогда, в Усть-Большерецке, когда я не знал ничего определенного о тебе, и такие ужасные мысли лезли в голову, что волосы дыбом. Сейчас я хоть знаю, что ты в безопасности. У меня такая гора с плеч свалилась, когда я узнал, что все обошлось без операции. Поверь мне, Катенька, таких бурных чувств я никогда в жизни не испытывал. А в день рождения дочери радость, облегчение, гордость, нежность к тебе. Все у меня с тобой, Катенька, впервые в жизни, потому что и жизнь моя началась всего четыре года назад.