— Рассказывайте, как у вас оказалась фотография.

Эва села на диван, деловито расстегнула блузку и продемонстрировала мне грудь.

— Сунь сюда хер, — предложила она. — Тебе понравится.

— Вы были у меня дома.

— Вы были у меня дома, — упрямо ответила она. — Вы заставили меня открыть дверь…

— Эва, я сделал попытку загипнотизировать вас, это не то же самое, что влезть в дом.

— Я не влезала в дом, — бросила она.

— Вы разбили окно…

— Камень разбил окно.

Я начал уставать, почувствовал, что теряю терпение и уже готов сорваться на больного, почти невменяемого человека.

— Зачем вы взяли у меня фотографию?

— Это вы взяли! Вы, вы, вы! Какого черта вы говорите, что я у вас что-то украла? Каково мне, по-вашему?

Эва закрыла лицо руками и сказала, что ненавидит меня, ненавидит, она повторила это раз сто, прежде чем успокоилась.

— Поймите, я рассердилась на вас, — сказала она сосредоточенно. — Вы говорите, что я у вас что-то украла, а я подарила вам прелестную фотографию.

— Так.

Она широко улыбнулась и облизнула губы.

— Вы от меня кое-что получили, — продолжила она. — Теперь я хочу от вас кое-чего.

— Чего же? — спросил я спокойно.

— Не пытайтесь, — сказала она.

— Скажите…

— Я хочу, чтобы вы меня загипнотизировали, — объявила Эва.

— Зачем вы подложили розгу к моей двери?

Она уставилась на меня пустым взглядом.

— Что такое «розга»?

— Розгами наказывают детей, — твердо сказал я.

— Я ничего не подкладывала вам под дверь.

— Вы положили старую…

— Не врите! — закричала она.

Она встала и подошла к двери.

— Эва, если вы не поймете, где проходит граница, я обращусь в полицию. Оставьте меня и мою семью в покое.

— И мою семью, — сказала она.

— Вы меня слышали?

— Фашистская свинья! — выкрикнула Эва и вышла из кабинета.

Мои пациенты полукругом сидели предо мной. В этот раз загипнотизировать их оказалось легко. Мы все вместе медленно погружались в булькающую воду. Я продолжал работать с Шарлотте. Ее лицо было печально-расслабленным, глубокие круги под глазами, на подбородке небольшие складочки.

— Простите, — прошептала Шарлотте.

— С кем вы разговариваете? — спросил я.

На миг все ее лицо сжалось.

— Простите, — повторила она.

Я подождал. Было ясно, что Шарлотте пребывает в глубоком гипнозе. Она дышала тяжело, но тихо.

— Шарлотте, вы знаете, что с нами вы под защитой, — сказал я. — Ничто не может вам навредить, вы хорошо себя чувствуете и ощущаете приятное расслабление.

Она печально кивнула, и я понял, что она слышит меня, следует моим словам, не отличая больше реальности гипноза от действительности. В состоянии гипнотического транса она словно смотрела фильм, в котором сама играла. Шарлотте была и публикой, и актрисой, но не по отдельности, а одновременно.

— Не сердитесь, — прошептала она. — Простите, пожалуйста, простите. Я буду стараться, честное слово, буду стараться.

Я слышал вокруг себя глубокое дыхание своих пациентов и понимал, что мы в «вороньем замке», что мы добрались до страшной комнаты Шарлотте. Я хотел, чтобы она остановилась, чтобы обрела силу посмотреть вверх и что-нибудь увидела, в первый раз взглянула на то, что ее так пугает. Я хотел помочь ей, но в этот раз не собирался торопить события, чтобы не повторять ошибок прошлой недели.

— У дедушки в спортзале холодно, — вдруг сказала Шарлотте.

— Вы что-нибудь видите?

— Длинные доски пола, ведро, провод, — почти беззвучно проговорила она.

— Сделайте шаг назад, — сказал я.

Она покачала головой.

— Шарлотте, сейчас вы сделаете шаг назад и положите пальцы на ручку двери.

Я увидел, как у нее задрожали веки и из-под ресниц выкатилось несколько слезинок. Обнаженные, без украшений руки она всегда складывала на животе, как старушка.

— Вы беретесь за дверную ручку и знаете, что можете покинуть комнату, как только захотите, — сказал я.