— Мой братец всегда звал меня пышкой. Как по-твоему, я толстая?

— Ты невероятно красивая, — прошептал я и увидел, что она уже сидит и стаскивает джемпер через голову. На полной груди обнаружился светло-зеленый шелковый бюстгальтер.

— А теперь сфотографируй меня, — прошептала Майя и расстегнула лифчик.

Она сильно покраснела и улыбнулась. Я навел резкость, посмотрел в темные блестящие глаза, на улыбающийся рот, большую молодую грудь со светло-розовыми сосками.

Я фотографировал Майю, а она позировала и махала мне рукой, веля подойти поближе.

— Сделаю фотографию с близкого расстояния, — пробормотал я и встал на колени, чувствуя, как внутри все гудит от вожделения.

Майя руками приподняла тяжелую грудь. Фотоаппарат сверкнул вспышкой. Майя прошептала, чтобы я подошел ближе. У меня была сильная эрекция, я ощущал тянущую боль. Опустил фотоаппарат, подался вперед и взял сосок в рот; Майя прижала грудь к моему лицу, и я стал лизать и сосать твердый сосок.

— Боже, — прошептала она, — боже, как прекрасно.

От ее горячей кожи веяло жаром. Майя стащила с себя джинсы, пинком отшвырнула их в сторону. Я встал на ноги с мыслью, что не должен спать с ней, нельзя, однако взял фотоаппарат и снова сфотографировал ее. На Майе остались только тонкие светло-зеленые трусики.

— Ну иди же, — прошептала она.

Я снова посмотрел на нее в видоискатель: она широко улыбнулась и раздвинула ноги, глядя на меня. Темные лобковые волосы вылезли за зеленую ткань трусов.

— Давай, — сказала она.

Я ответил:

— Не могу.

— А я думаю, можешь, — улыбнулась она.

— Майя, ты опасна, как же ты опасна, — сказал я и положил фотоаппарат рядом с собой.

— Я знаю, что я вредина.

— Пойми ты, я женатый человек.

— По-твоему, я некрасивая?

— Ты поразительно красивая.

— Красивее, чем твоя жена?

— Перестань.

— Но ты же хочешь меня? — прошептала она, хихикнула и снова посерьезнела.

Я кивнул, попятился и увидел, что Майя довольно улыбается.

— Но мне можно продолжить интервью?

— Разумеется, — сказал я, отступая к двери.

Она послала мне воздушный поцелуй, я ответил на него, вышел из квартиры, выбежал на улицу и сел на велосипед.

Ночью мне снился барельеф, изображавший трех нимф. Я проснулся от того, что что-то громко сказал — так громко, что услышал эхо собственного голоса в тихой темной спальне. Симоне вернулась домой, когда я уже спал; она пошевелилась рядом со мной во сне. Я весь вспотел, алкоголь все еще гнал кровь по жилам. Мимо окон, мигая, прогрохотала мусорка. В доме стояла тишина. Я выпил таблетку и попытался ни о чем не думать, но помнил, что произошло накануне вечером. Я снимал почти голую Майю Свартлинг. Я фотографировал ее грудь, ноги, ее травянисто-зеленые трусы. Но мы не переспали друг с другом, повторял я себе. Я об этом не думал, не хотел этого; я зашел далеко, но не изменил Симоне. Теперь я проснулся окончательно. Ледяное бодрствование. Что же со мной было? Боже мой, как я мог поддаться на уговоры и фотографировать голую Майю? Она была такой красивой, соблазнительной. И льстила мне. Неужели этого оказалось достаточно? Я с изумлением подумал, что обнаружил свое собственное слабое место: я тщеславен. Ничто во мне не говорило, что я влюблен в Майю. Мне было хорошо с ней из-за одного только тщеславия.

Я повертелся в постели, натянул одеяло на голову и через минуту снова крепко заснул.

Шарлотте не пришла на последнее на неделе занятие. Это было скверно, сегодня я собирался довести ее до окончательного результата. Марек пребывал в глубоком гипнотическом расслаблении. Он вяло развалился, свитер натянулся на могучих бицепсах и чрезмерно развитых мышцах спины. Волосы пострижены «ежиком», голова покрыта зарубцевавшимися шрамами. Он медленно задвигал челюстями, поднял голову и посмотрел на меня пустым взглядом.

— До чего смешно, — громко сообщил он. — От электрических разрядов парень из Мостара прыгает, как в мультике.

Марек со счастливым видом покачал головой.

— Он лежит на бетонном полу, темный от крови, еле-еле дышит. Потом сжимается и начинает плакать. Черт! Я ору, чтобы он встал, что убью его, если он не встанет, что я загоню штык ему в задницу.

Марек на мгновение замолчал. Потом продолжил тем же бессмысленно-легким тоном:

— Он поднимается, ему тяжело стоять, член сморщился, ноги дрожат. Он трясется, просит прощения, говорит, что не сделал ничего плохого. Я подхожу, смотрю на его зубы, все в крови, и даю ему сильный разряд в шею. Он сучит ногами, дергается с выкаченными глазами, несколько раз бьется головой о стену, ноги подергиваются. Я хохочу. Он сползает по стене вдоль перил, кровь течет изо рта. Скорчился на одеялах в углу. Я улыбаюсь ему, наклоняюсь, даю новый разряд, но тело просто подскакивает, как свиная туша. Я кричу в дверь, что веселье кончилось, но они входят со старшим братом этого парня, я его знаю, мы работали вместе год на «Алюминии», фабрике в…

Марек замолчал, его подбородок вздрагивал.

— Что происходит теперь? — тихо спросил я.

Он немного посидел молча, потом снова заговорил:

— На полу зеленая трава, я больше не вижу парня из Мостара — там только травянистый холмик.

— Разве это не странно? — спросил я.

— Не знаю, может, и странно, но я больше не вижу комнаты. Я на улице, иду по летнему лугу, трава под ногами мокрая и холодная.

— Вам хочется вернуться в тот большой дом?