Мы все втроем перешагнули через низенькую живую изгородь из лапчатки, прошли через газон и веранду с белым пластмассовым столом и четырьмя такими же стульями.

Осколки стекла покрывали лестницу и щиток балконной двери. На ковровом покрытии в комнате Беньямина в окружении крупных и мелких осколков лежал булыжник. Мы пошли дальше; я подумал, что зря не рассказал Кеннету про палку, орудие наказания, которую мы нашли возле нашей двери позавчера.

Симоне вошла за нами и зажгла лампу в виде Карлсона. Ее лицо пылало, рыжеватые волосы кольцами лежали на плечах.

Кеннет вышел в коридор, заглянул в спальню справа и в ванную. Торшер в комнате, где мы смотрели телевизор, был включен. В кухне на полу валялся стул. Мы проходили комнату за комнатой, но ничего как будто не пропало, ничего не украли. Кто-то побывал в туалете на нижнем этаже, туалетная бумага размотана по всему полу. Кеннет странно посмотрел на меня и спросил:

— У тебя есть какие-нибудь незакрытые дела?

Я покачал головой и ответил:

— Нет, насколько я знаю. Естественно, я имею дело со множеством лабильных людей… вроде вас.

Он кивнул.

— Ничего не украдено, — сказал я.

— Разве обычно так бывает? — спросила Симоне.

Кеннет покачал головой.

— Нет, если окно разбивают камнем. Кто-то хотел, чтобы вы знали: он или она были здесь.

Симоне остановилась в дверном проеме комнаты Беньямина.

— По-моему, кто-то лежал на его кровати, — тихо сказала она. — Как называется эта сказка? «Три медведя»?

Мы торопливо прошли в спальню и увидели, что и на нашей кровати кто-то полежал. Покрывало стянуто, одеяло измято.

— Все это чертовски странно, — сказал Кеннет.

Ненадолго стало тихо.

— Та палка, — выдохнула Симоне.

— Точно. Я думал рассказать, да из головы вылетело. — Я пошел в прихожую, взял со шляпной полки розгу и принес Кеннету.

— Это что еще за хрень? — спросил он.

— Лежало вчера у нашей двери, — объяснила Симоне.

— Дай-ка посмотреть.

— По-моему, это палка-розга, — сказал я. — Такими раньше детей шлепали по попе.

— Отлично воспитывает дисциплину, — улыбнулся Кеннет и потрогал палку.

— Мне совсем не нравится. Отвратительно, — высказалась Симоне.

— Вы получали угрозы или что-то, что можно было бы считать угрозами?

— Нет, — ответила она.

— Но посмотреть можно и вот как, — сказал я. — Некто считает, что мы заслуживаем наказания. По-моему, это просто дурная шутка: мы, дескать, слишком носимся со своим сыном. Я хочу сказать — если не знать о болезни Беньямина, то мы, наверное, выглядим как психи.

Симоне пошла к телефону и позвонила в детский сад, чтобы проверить, все ли в порядке с Беньямином.

Вечером мы рано уложили Беньямина; я, как всегда, лег рядом с ним и стал пересказывать африканский детский фильм под названием «Кирику». Беньямин смотрел этот фильм раз сто и почти каждый вечер требовал, чтобы я рассказывал ему перед сном содержание. Если я что-нибудь забывал, Беньямин подсказывал мне, а если он не засыпал, когда я подходил к концу, Симоне приходилось петь колыбельную.

Когда он уснул, мы заварили целый чайник чая и сели смотреть видеофильм. Сидели на диване и обсуждали вторжение — ничего не украдено, кто-то размотал на полу в туалете туалетную бумагу и валялся на нашей кровати.

— Может, какие-нибудь подростки, которым надо было где-то потрахаться, — сказала Симоне.

— Нет. Они бы тут все перевернули.

— Немножко странно, что соседи ничего не заметили. Адольфссон обычно мало что пропускает.

— Может, он к нам и влез? — предположил я.

— Трахаться в нашей постели?

Я засмеялся, притянул ее к себе, ощутил, как приятно от нее пахнет — довольно тяжелые духи, но с какой-то вкрадчивой сладостью. Она прижалась ко мне, и я почувствовал ее стройное мальчишеское тело. Мои руки заскользили под ее свободной рубашкой, по нежной коже. Грудь была теплая и твердая. Симоне застонала, когда я поцеловал ее в шею; горячее дыхание хлынуло мне в ухо.

Мы разделись в мерцании телевизора, быстро и нетерпеливо помогая друг другу, теребя одежду, смеясь и снова целуясь. Симоне потянула меня в спальню и с шутливой строгостью толкнула на кровать.