Заржав, Уистлер развернулся и галопом помчался в сторону дома, оставив Чарлза на произвол судьбы с распухшей, причиняющей невыносимые муки лодыжкой.

Чарлз с трудом встал на четвереньки и дополз до ближайшего пня. Усевшись на него, он ощупал лодыжку. Она распухала буквально на глазах. Чарлз попытался стянуть сапог, но из-за страшной боли отказался от этих попыток. Очевидно, придется разрезать. Еще одна пара превосходных сапог будет загублена.

Чарлз отыскал поблизости палку и, опираясь на нее, со стонами поковылял в сторону дома. Лодыжку жгло и дергало, но иного выхода не было. Он сказал Элли, что уедет на несколько часов, поэтому его отсутствие вряд ли кто-то скоро заметит.

Продвигался Чарлз мучительно медленно, но в конце концов добрался до начала подъездной аллеи, и перед ним открылся вид на Уикомское аббатство.

К счастью, рядом оказалась Элли.

Сломя голову она бросилась ему навстречу.

– Чарлз!
– на ходу кричала она.
– Что произошло? Уистлер вернулся один, весь в крови и… - Добежав до мужа, она остановилась, хватая воздух ртом.

– Уистлер в крови?
– переспросил Чарлз.

– Да. Конюх не знает, в чем дело, я не знаю, что с тобой? Что случилось?

– Уистлер сбросил меня. Я вывихнул лодыжку.

– Опять?

Он с сожалением посмотрел на правую ногу.

– Опять, и притом ту же самую. Должно быть, она еще не вполне окрепла после прошлой травмы.

– Болит?

Чарлз посмотрел на нее как на полоумную.

– Как тысяча чертей.

– Ну да, конечно же! Давай обопрись на меня и пойдем к дому вместе.

Чарлз положил руку на плечо Элли, перенеся на него часть собственного веса, и они двинулись к дому.

– У меня такое ощущение, будто я снова вижу дурной сон, - сказал Чарлз. Элли хмыкнула.

– Ну да, подобное мы уже переживали. Но вспомни, мы бы не сошлись с тобой, если бы ты не вывихнул тогда лодыжку. И уж конечно, ты бы не предложил мне выйти замуж, если бы я не стала тогда так заботливо и нежно за ней ухаживать.

– Заботливо и нежно!
– фыркнул Чарлз.
– Да от тебя чуть ли не искры летели!
– Когда они приблизились к дому, он сказал:

– Я хочу заглянуть в конюшню и выяснить, что с Уистлером.

– Ты мог бы пойти туда после того, как я осмотрю твою лодыжку.

– Ты можешь сделать это и в конюшне. Наверняка там у кого-нибудь найдется нож, чтобы разрезать сапог. Элли резко остановилась:

– Я настаиваю, чтобы ты зашел в дом, где я могу как следует осмотреть тебя и убедиться, что кость цела.

– У меня нет перелома.

– Откуда ты знаешь?

– Я ломал ноги раньше и представляю ощущения при этом.
– Он потянул ее к конюшне, но она замерла как вкопанная.
– Элли, - процедил он, - пошли.

– Тебе придется убедиться, что я еще упрямее, чем ты думаешь.

– Если это так, я в большой беде, - пробормотал он.

– Что это значит?

– Это значит, что ты упряма как мул, хотя это может быть оскорбительным для мула. Элли отпрянула в сторону:

– Ну знаешь ли!

Чарлз мгновенно повалился на землю.

– Ради всего святого, - проворчал он, потирая ушибленный локоть, - ты поможешь мне добраться до конюшни или я вынужден буду ковылять туда сам?

Она круто повернулась и направилась к дому.

– Упрямая ослица, а не женщина, - процедил Чарлз. К счастью, он еще не выбросил палку и с ее помощью с горем пополам добрался до конюшни и рухнул там на скамью.

– Подайте мне нож!
– крикнул он. Если он сейчас же не снимет этот проклятый сапог, его нога, похоже, лопнет.

Конюх, которого звали Джеймс, бросился к нему и протянул нож.

– Уистлер в крови, милорд, - сказал он.

– Я слышал.
– Чарлз поморщился, глядя на свои лучшие сапоги. Самые лучшие уже были разрезаны раньше - это сделала Элли.
– А что с ним?

Томас Леви, главный конюх и, по мнению Чарлза, лучший знаток лошадей во всей стране, шагнул из глубины конюшни и сказал:

– Мы нашли это под седлом Уистлера.

Чарлз ахнул. Леви держал в руке изогнутый ржавый гвоздь. Он был не очень длинным, но веса Чарлза было достаточно, чтобы острие гвоздя впилось в спину Уистлера и при каждом движении причиняло мерину страшные муки.

– Кто седлал моего коня?
– сурово спросил Чарлз.

– Я, - ответил Леви.

Чарлз недоуменно уставился на главного конюха, которому всецело доверял. Он знал, что Леви не в состоянии причинить боль лошади или человеку.