— Так я понял, — обратился к ней Мамонт, — есть люди, за которыми наблюдают сверху, боги дергают их за ниточки. Слишком явно это видно здесь, вблизи. Не устарело все это и на каком-нибудь Одиссее или Геракле не закончилось. Да, древний институт гераклов и одиссеев… Одиссей — это еще херня, — пробормотал он, повернувшись в сторону. — А вон бежит кто-то наподобие.

Внизу, среди чащи ротанговых пальм, мелькала суконная кепка с пуговкой, вот показался узкий полосатый торс в тельняшке, широкие, вихляющиеся на бегу, резиновые сапоги. Бегущий нес ржавое ведро с какой-то надписью на боку, издалека казавшейся просто белым пятном.

— Так это переводчик… Переводчик Квак, — узнал его Мамонт. — Такая вот странная фамилия. Переводчик и приказчик что ли у японцев… На Курилах я знал еще двух Кваков. Один — директор комбината, а другой — просто приятель мой. Слесарь восьмого разряда. Столяр, плотник, глубоко пьющий человек… — умолк, заметив, что кошки уже нет.

Вблизи надпись на ведре не стала понятнее — "Е4". Приблизившийся, сдернув кепку, кивал головой, блестя, смазанными кокосовым маслом, синими волосами. Сейчас, сплюснутым покатым лицом и преувеличенной челюстью, он в очередной раз напомнил Мамонту собакоголового павиана.

— Ну что, лимитчик, почему не пьяный? — вяло встретил его Мамонт, стараясь не смотреть на это лицо. — Чуть не заблудился я у вас, устал. В вашей провинции такси не ходят… Говорили, что в прежнем мире было две беды. Здесь хоть дорог нет. Да, бремя белого человека. А ты все бегаешь, угнетенный, все переводишь, отвлекаешься от мировой классовой борьбы?

Некрасивый переводчик о чем-то заговорил, кажется, возражая; речь его была невнятна, как щебет попугая.

— Ну, ну, поплел. Ты вот что, находка для шпиона, где хозяин твой? Веди.

Кореец опять защебетал, замахал руками и растворился в зарослях клематиса и дикой фасоли.

После длинного болота, оказавшегося рисовым полем, — мостик над, заваленным древесным мусором, ущельем. На той стороне обнаружился японский магазин, массивный бревенчатый лабаз. Перед ним, на изумрудной полянке, — неподвижный павлин. Рядом, равнодушно отвернувшись от него, сидела знакомая кошка. Видимо, уже повстречав хозяйку: на белом плоском кошачьем лбу появился розовый след губной помады. Где-то там в зарослях в последний раз мелькнул и пропал пестрый Квак.

По дороге Мамонт нескромно заглянул в маленькое незастекленное окошко. Нагана, молодой коренастый японец, сморкался в щепоть, задумчиво глядя сквозь стену с висящим на ней советским отрывным календарем. Марико тоже неясным образом оказалась здесь.

"Пейзане. Пастух и пастушка."

Большие ворота заменяли в непонятном этом магазине двери.

— Привет знатным ананасоробам, — заговорил он, входя внутрь, в прохладную темноту. — Как торговля колониальным товаром?

"Кажется, я забыл, что, согласно восточному этикету, сначала нельзя говорить о делах."

Японцы, сдержано склонив головы, стояли по обе стороны ворот. В глубине бормотал что-то телевизор. Мамонт огляделся. Прямоугольные деревянные столбы; низко над головой, тоже покрытые лаком, балки; какие-то модернистские светильники. Еще, почему-то оказавшееся здесь, корыто из панциря гигантской черепахи на бронзовых толстеньких, будто мускулистых, ножках; непонятные пестрые пакеты и еще какое-то барахло в нем. Мамонт сел на его край.

Непривычный, не имеющий названия, и явно искусственный запах. — "Благовония?" — Японцы молчали, вежливо улыбаясь. Взгляд притягивали зубы Марико, такие неестественно ровные и белые, словно она жила не на земле. И лицо японки было нереально гладкое, как будто из полированного дерева.

— А я к вам со своей сберкнижкой. Сквозь тернии… — Он вдруг понял, что его развязный — "развлекательный"- тон похож на некий вид мужского кокетства. И сразу стало неудобно за свою ветхую одежду, старомодные широкие штаны с манжетами. Он смущенно почесал под мышкой сквозь прореху в рваном пиджаке. Похоже, не получалось затейливого восточного торга, к которому он готовился.

— "Если ближе к телу, как говаривал Ги де Мопассан… Согласно моему постановлению — пиломатериал тебе, Нагана,… на корню. Пиломатериал, знаешь? Там много его — до старости не пропить… И дешево — цени. Знаешь, что такое благодарность?

Японцы, вроде бы недоуменно, молчали.

"Интересно, Нагана — это что — имя, фамилия?"

— И еще я знал одного Альфонса по фамилии Шевченко, — невпопад сказал Мамонт. — Негра.

Перебирая барахло в черепаховом корыте, Мамонт нашарил какую-то книжку.

"Тут попадаются ценные вещества".
– Лонгфелло. "Песнь о Гайавате". Серый, от старости высохший до невесомости, картонный переплет с въевшейся пылью. Нагана энергично закивал головой: отдаю, мол.

— Книжку я на чужой яхте забыл. Та книжка тоже старая была, старше меня, а погибла ужасной смертью. Сейчас она на дне Южно-Японского моря.