— Ну да, по этому радио вон говорили: президент банановой республики. Марионетка.

— Что еще говорили? — Глядя на раковину Чукигека, он вдруг заметил, что изнутри она похожа на беззубый младенческий рот.

— Политика Мамонта — политика колониализма. И еще… сейчас, сейчас. А, вот! Мамонт, этот злобный карлик, отщепенец, матерый уголовник и рецидивист… Рецидивист, еще в прошлом прославившийся черными делами.

— Беситесь, тираны! Знаешь такую песню?.. Не знаешь. Ну и правильно, тебе повезло. — "Сам ты злобный карлик!" — Мамонт увидел себя: вот он, маленький, сидит на дереве в джунглях, скалит острые, как у шимпанзе, клыки.

— Ты теперь политик, дядя Мамонт, терпи, так положено. Еще вот интересное…

Почему-то только сейчас Мамонт заметил, что пацан все-таки немного пьян:

— Ладно, хватит. Давай, лети в свою Америку, повторяй подвиг Чкалова, — Он пододвинул к себе большую деревянную лохань.

"Извольте сожрать этот изысканный салат из молодых побегов бамбука, ваше превосходительство!"

"Пейзаж в окне!"

Под пальмой лежит в пыли, откуда-то взявшаяся здесь, незнакомая сука. По ее лиловому брюху ползают черные щенки. Собака равнодушно зевает, иногда вздрагивает и замирает, осмысляя укусы блох. Над ними, на стволе, — эмалированная вывеска "Резиденция губернатора Мамонта" Ниже- еще три такие же надписи: по-английски, японски и, кажется, по-китайски.

Поедая салат, он будто увидел себя со стороны: одинокий, потертый жизнью, немолодой мужик… — "Ест свой сиротский салат…"

"И причем постоянно!.. Распутник — это тот, кто не знает своего пути. Куда я опять иду?"

Втроем они шли по колено в воде, отодвигая висящие на ветвях (или корнях?) высохшие плети морской травы. Наверху квакали какие-то твари.

— Только рыбы еще здесь на деревьях не живут, — заговорил Кент. — Не догадались еще…

— Погоди! — продолжал что-то рассказывать Козюльский. — Чего там ностальгия… Как он говорил: ностальгия — это когда думаешь, что вот вернешься на то же место, и вернется та же жизнь. А по прежней жизни всегда тоскуешь, какой бы она не была. Всегда она лучше кажется — так уж мы устроены. Это не я — это друг мой так говорил, Орест Чебаков, вместе в Ленинграде работали… Нет, не Арест, а Орест. О, о! Вот так…

— А я по этим местам всю жизнь скучал, — сказал Мамонт. — Хотя и не видел их никогда. Наверное, в прошлой жизни я был дикарем и жил где-то здесь. А может и не дикарем даже, а каким-то животным, попугаем каким-нибудь…

Голое, без коры, дерево, отполированное, как мебель. Специально прищурившись, Мамонт представлял, что двигается среди гигантских костей, — ударившись в воде о корень коленом, очнулся.

— …В прошлом году, тоже перед Новым Годом, встретил его, — продолжал Козюльский. — В Ленинграде, на Московском вокзале. Старый, желтый стал, в очках. Решил угостить его, водки взял. На свои. А он отказывается. Ты мне водкой не угрожай, говорит, — меня теперь только денатурат берет или спирт муравьиный…

— А я вчера в городе был, — заговорил Кент. — Смотрю, по Мейн-стриту дружок мой бредет с кульком наркотика. Отдохнули, побалдели от души… — Кент пропел чужим тоненьким голосом, будто кому-то подражая: "Сигары и коктАйли… И кокаин!"

— Хорошая песня, — язвительно заметил Мамонт. — Запиши слова.

— В детстве брал уроки сценического мастерства, — Кент шел, подняв вверх незначительное свое круглое лицо. — Во Дворце Пионеров. Вот теперь сказалось… Глянь, гадость какая! — вдруг перебил он сам себя. — Мамонт, смотри: у тебя над головой. Ящерица, говорю. И здоровенная такая.

— Это хамелеон, — Мамонт прошел, не оборачиваясь.

— Сам ты хамелеон, ящерица это. Еще и с рогами. Как черт.

Кажется, непонятный лес заканчивался. Нужно было пройти здесь, под нависшим берегом, пересечь остров в ширину и подняться в гору, высоко. Расстояние — по местным масштабам. Мамонт уже месяц откладывал эту утомительную экспедицию. Теперь окончательно понадобилось получить у японцев-арендаторов обещанные деньги и заодно продать им, початую когда-то, бамбуковую рощу, восстановившуюся с невероятной быстротой. Оказалось, что для приближающегося новогоднего праздника почему-то нужны деньги.

— Всякая чушь в голову лезет… — продолжал Козюльский. — Вот помню, мы свиную тушу хотели украсть. Ну, это когда я на мясокомбинате работал. Посадили ее в грузовик, в кабину, проволокой прикрутили, пальто одели на нее, кепку…

Дорога шла вверх. Мизантропы карабкались по склону холма.

— …Вохр дверку отпирает и мене спрашивает: А это кто такой? Снабженец, говоришь? Больно курносый… Потом уже, когда сам в охране работал…

— Да! Скота и в мешке не утаишь… Все это чуждое нам буржуазное явление. Скажешь, не так? Чуждое. И буржуазное. И — явление, — Шедший впереди Кент остановился.