— "Один, два… Три, — сосчитал он. Вынул изо рта закушенное гусиное перо и сунул его обратно в большую бронзовую чернильницу, купленную недавно на материке, на барахолке. — Не получается из меня графомана."

Знойно бубнила муха, стукаясь о стены. На подоконнике — древняя подзорная труба, медный подсвечник, покрытый, оплывшим за ночь, свечным салом, — все с той же барахолки в Тайбее.

"Книжная пыль! — думал Мамонт, заложив руки за спину и уставившись на книжную полку. — "Записки белого партизана", — прочел он автоматически. В основном здесь как-то сами собой собрались мемуары. "Врангель в Крыму". "Казаки". Книжно-почтовый запах клея. В столбе света плавают пылинки.

"Эх, книжная пыль, книжная ты пыль! Всегда мечтал иметь свою личную библиотеку. Личную! Вот она моя индивидуальная личная жизнь. Видишь?"

"Глупая, странная, но моя!" — сказал он вслух кому-то.

Глобус. Нашел на нем свой нынешний остров, прилипший молекулой черного перца и уже обведенный кем-то чернильным кружочком. Оказалось, что он зажат в совсем тесном месте среди множества стран и множества островов. — "Прямо на каком-то перекрестке поселился," — При внимательном разглядывании выявилось странное расположение границ. Получалось, что поселок на Курилах, где он недавно жил, числился за Японией. Он позволил себе не поверить в это. Деревянные мостовые, фанерный плакат с призывом хранить деньги в сберкассе, проезжающие телеги с автомобильными шинами. Все это было отнюдь не Японией.

Мамонт захлопнул, лежащую на столе, книгу, навсегда уничтожив особо наглую муху, гулявшую по странице. В глазах остались, будто раскалившиеся на солнце, сиреневые буквы.

"Странно. Стал жить в настоящем. Даже как-то непривычно."

Он заглянул в стоящую на примусе кастрюльку с кипящей водой. — "Ах да, лапша!" — Отнимая время у безделья, приходилось заботиться о еде.

"Каждый заполняет собственную жизнь тем, что ему интересно и весело. Например, бездельем. Или вот- едой. Животное удовлетворение от жизни. Выяснилось, что бывает и такое. Когда то, что хочется оказывается на месте. Вот хочется кофе, и вдруг видишь, что кофе есть. Стоит, наготове," — Сладкий кипяток обжег гнилые обломки зубов.

Поднял подзорную трубу, удивительный прибор, каким-то образом нарушающий, заложенную внутрь его, Мамонта, естественную оптику. Появился, сидящий на берегу, Чукигек, пацан прижал к уху большую раковину, что-то слушал. Еще трое играли в карты: Пенелоп, Кент и полинезиец по имени Тамайа, здоровенный мужик лет сорока. Даже сидя, он возвышался над остальными. Тамайа когда-то пытался скупать здесь рыбу и орехи, но из-за легкомыслия быстро наделал долгов, бросил дело и осел на острове. Мамонт чуть сдвинул трубу, обзор заслонила спина полинезийца, разрисованная цветными драконами, дальше — хмурая, сосредоточенная морда Пенелопа с недавно появившейся бородой. Хотя волосы на голове у него были темные, борода получилась почему-то рыжая, даже темно-красная. Без трубы казалось, что Пенелоп держит во рту спутанный ком медной проволоки. Еще дальше — Кент, размахивающий руками, беззвучно разевающий рот. В последнее время чуваки пристрастились играть в мачжонг, неизвестно откуда они узнали об этой игре.

Вот подошел Чукигек, Пенелоп кивнул на воткнутую в песок черную бутылку рома. Чукигек отрицательно качнул головой.

"Молодец, — Мамонт почувствовал себя зрителем, внезапно, по-детски остро, захотелось в кино. — Цивилизованный кинотеатр, в цивилизованном кресле, обтянутом цивилизованным продранным кожзаменителем. Да!.."

Он попробовал представить о чем сейчас говорит Кент. Конечно, с удовольствием пользуется тем, что может ругать Тамайю последними словами. Канак ни слова не понимал из того, о чем говорили вокруг и только улыбался, скаля крупные белые зубы. Он всегда улыбался.

"Черт меня побери?.. Черт меня побери, джентльмены, но если косо смотреть на вещи… если смотреть в чужие карты, то можно получить подсвечником по башке… Прямо по черной башке. За что Кука съел, полиглот?"

За ними, у края леса, собрались обезьяны, почесываясь, наблюдали за игроками. Мамонт повернул трубу в другую сторону. Небольшое болотце, обнаружившееся после вырубки. Там бродили несколько, недавно прилетевших, цапель, выклевывали что-то в грязи. Почему-то показалось удивительным, что этот день исчезнет, и другие дни будут непохожи на него.

В кадре появился Аркадий с сигарой во рту, в коротких обрезанных валенках, рядом с маленькой лошадкой.

"Кино! Соцреализм какой-то."

Мамонт осторожно добавил в свою кружку с кофе рому из початой бутылки. Транзистор на столе твердил что-то по-французски. Он разобрал только несколько слов: "МамОнт" (с ударением на "о"), "комильфо", "скандаль" и еще одно таинственное слово "тужур". Всю жизнь его мучила загадка — что оно означает?

"Кажется, сейчас в Париже ночь. О, Париж! В моем возрасте пора знать, что такое "тужур".

Оконное стекло было покрыто пылью, отчего казалось, что в лесу напротив стоит неподвижный дым. Окно открылось с летним знойным скрипом. За ним лес. Глубокий, разнообразно зеленый, цвет. Напрягая воображение, можно было вообразить, что окно — это картина, пейзаж, написанный в диковинной манере совсем неизвестным художником. Вот он слегка поворачивает голову, в раме картины появляется ярко-синяя вода, кусок моря с сахарно сияющим берегом. Яркие контрастные цвета, как до изобретения пассировки. В заново выполненном пейзаже меняется и стиль, и манера исполнения. Поднатужившись, можно даже определить этот стиль — непривычный совсем, его он, наверное, назвал бы — ,подходящее название, — неонатурализм. Необычный, хотя с каким-то влиянием передвижников. Ощущался автор, немного холодный точный педант, при этом глубоко внутри болезненно переживающий совершенство этого мира.