Мизантропы стояли на горбу острова, на обрывистом берегу.

"Остановка "Океан", — он оглянулся. Сзади осталась тропинка — молочно-белая нитка, вьющаяся по вершинам зеленых холмов. Далеко-далеко внизу — барак, превратившийся в спичечный коробок. Вокруг него ползающие мизантропы: похоже, там, внизу, играли в волейбол. Вот престали перебрасывать невидимый мяч через сеть, вывешенную для просушки, поползли в море, заболтались в воде. Для мизантропов их было слишком много — ,видимо, прибавились "городские" с материка. Одна козявка активно махала руками, совсем как Кент при разговоре, чем производила фантастическое впечатление, что это Кент и есть. — "Еще один?" — Мамонт покосился на спутников. Кент, карикатурно поднеся ладонь козырьком ко лбу, глядел в океан.

— В газете писали, — заговорил он, — можно воду океанскую вместо крови в человека заливать. В меня, кажется, однажды залили: лечили от аллергии. Кровь откачали, а вместо налили какой-то физраствор херов. Вот сейчас стою и думаю: а куда дели кровь мою?

— Опять планы обогащения? — заметил Мамонт. — Давай, принимайся лечить от аллергии. Качай из людей кровь и продавай. Когда умрешь, надо поставить тебе памятник — свинью-копилку.

Легкая неподвижная вода, постепенно темнеющая вдали, отчетливое пустое дно с тенями от плавающих надувных матрацев. Над самой ее поверхностью — две чайки, мчащиеся наперегонки. Пятна, покрывающие дно, выстроились в какое-то подобие иероглифа. Может даже имеющего смысл, этого Мамонт знать не мог.

Синий, небесного цвета, океан, и далеко — маленькая темная крупинка, инородное тело. Американский линкор, уже с месяц замерев на горизонте, не подавал признаков жизни. Название его Мамонт часто слышал по радио, но сейчас забыл и пытался разглядеть в свою подзорную трубу:

— Страшно далек ты от народа.

— Это хорошо, — подал свой довольный голос Козюльский. — На хер он нам здесь нужен.

"Кажется, я научился предсказывать, даже предчувствовать, погоду. И вроде интуитивно начинаю понимать, предвидеть даже, и прочие капризы нашего создателя."

— Люблю лето, — заговорил он. — ("В аду меня, наверное, будут пытать не огнем, а холодом, не как нормальных людей. Может в глыбу ледяную вморозят на вечные времена.") С тех пор, как я руковожу островом, здесь всегда лето. Так то, уважаемый публикум.

"Таковы они, обстоятельства. Увы, если б действительно знать будущее… Мы бы сами писали здесь сценарий. Нарушая чьи-то авторские права. Кого-то там, сидящего наверху."

— А вон Чукигек, вроде, — сказал Кент.

— Где? — Мамонт опять машинально посмотрел вниз.

— Вон там. Самое злачное место. Злак здесь Аркашка сажает, арахис.

Ближний склон, будто заплатами покрытый разноцветными полями, — мизантропы почему-то называли их "огородами". Там, на границе с лесом, среди коров, пасущихся на чьем-то арахисовом поле (а может здесь они назывались буйволами?), сидящий на холме Чукигек. Его льняные волосы инородным пятном выделялись на фоне темной зелени.

— На дудочке играет? — спросил слегка близорукий Мамонт.

— Да не, вроде, журнал читает.

Мамонт даже знал, что журнал этот — старинная "Техника- молодежи", доставшийся ему от Белоу. С другой стороны по склону цепочкой ползли поденщики-корейцы в соломенных шляпах конусом, совсем как на газетных фотографиях из Вьетнама.

— И прочие родные просторы, — высказался Кент. — Чукигек ковбоем к Аркашке устроился. Честный труд — дорога к дому.

— Блядей в журналах показывают. Додумались, — почему-то ворчал Козюльский. — Блядей!

— Сам ты блядей. Эдак до вечера придется путешествовать по жизни. Далеко еще…В карты сыграть? — с сомнением спросил у самого себя Кент. — Ладно, схожу с дистанции. Ты тоже со мной, мой глуполицый друг? — мимоходом спросил у Козюльского. — Смотри, не продешеви, бугор, — уже Мамонту, торопливо удаляясь.

— Ныне каждый доллар в почете, — как будто подтвердил Козюльский. — Должен мне. Сотню, — задумчиво добавил он, глядя вслед уходящему. — Да не чего-нибудь, а японских йен… Вот ведь был человек, а стал должник. Плохой мужик, жадный, — Зачем-то махнул рукой и двинулся за Кентом.

"Друзья! Водкой не разольешь," — скривился Мамонт. Кент и Козюльский быстро стали всего лишь двумя удаляющимися фигурами.

— …Долго я размышлял, — еще услышал Мамонт, — Говно на навоз должно быть ассорти: коровяк или слоновье… дальше — птичье: один к десяти… еще бы рыбье какое-нибудь, да где ж его взять…

— …Не говорю уж о тебе — даже меня дураком станут считать…

— …Может стал бы человеком. Если бы каким-то чудом смог не пить… — Уже не разобрать, кто это говорил.

Вниз-, подталкиваемый земным тяготением, среди острых листьев ананасов, упираясь босыми пятками и утопая ими в горячей деревенской пыли. Вокруг — бесконечное множество ананасовых кочанов, в деревянной искусственной чешуе, однообразно подпертых лакированными палочками.

"Сколько буржуев понадобиться для такого количества ананасов?"