— Как у нас с заседанием в Попечительском совете? Я сказал чтобы подготовили Малахитовый зал.

Мамонт, уже долго стоящий в этой приемной, ожидая неизвестно чего, сел на стул.

"Преддверие. С днем рождения, новая жизнь!" — Все меньше нравилось будущее, начинающееся здесь, все беспросветнее его добровольный выбор. Откуда-то стремительно накатывалась тоска.

— Ну где там этот гунн? — услышал он. Из приемной серой мышью, наконец-то, выскользнула служительница. Он зачем-то постучал, прежде чем войти. Кабинет оказался не по-советски большим и длинным, уставленным позолоченной ампирной мебелью. В глубине перспективы сидел хозяин, седеющий мужик с сильно загорелым лицом, красным, облупленным где-то не под здешним солнцем, носом, почему-то в зеленой, вроде бы даже солдатской, рубашке. Мамонт, не проходя вглубь, осторожно встал дранными туфлями на драгоценный ковер. Эрмитажный директор молчал, склонив голову, глядел на поверхность своего позолоченного стола. Неподвижный и беззвучный, будто ненастоящий. Мамонт тоже молчал, наматывая на палец капроновый волос и глядя на его кепку, лежащую на лакированной поверхности, рядом с бюстом какого-то старика.

"Как же он на заседание в Малахитовый зал в такой рубашке?" — некстати пришло в голову.

— Пошутил я, — сказал он наконец. — Картинка самая небольшая, самая дешевая была. Да там много еще таких же оставалось.

Когда-то по разработанному им сценарию он собирался говорить что-то нахальное и по возможности остроумное. При особых обстоятельствах даже запеть что-то блатное.

— Как говорится, черный ворон переехал мою маленькую жизнь. Сейчас переедет… Да нет, — остановил он сам себя. — Не думайте, я не зек сам по себе, по натуре, не рецидивист какой-нибудь. Один раз только за тунеядство. На год присел.

Рядом с кепкой стоял стакан с чаем в массивном подстаканнике.

"Пить хочется. И жрать," — Уловил напряженный взгляд директора, непонятное выражение, названия которому он не знал. Непонятно как, Мамонт почему-то понял, что впервые в жизни видит настоящего интеллигента.

— Как будто слабость — это зло, — Это вырвалось само собой, словно итог его сейчас размышлений.

— Ладно, некогда мне с тобой, — махнул рукой директор. — Ну, чего стоишь? Иди.

— Я больше не буду, — позорно произнес Мамонт, пятясь к двери.

За ней, оказывается, стояла, слушая его, плотная толпа. Служительницы расступались, жадно рассматривая Мамонта, не спуская с него глаз.

По лицу пробежала подвижная тень пальмы. Ночью было прохладно, сегодня опять Мамонт больше ворочался, чем спал. Отсыпался он под жарким дневным солнцем, на берегу, на коралловом песке, поставив на грудь транзистор.

"Отделился от культуры. Навсегда. Теперь само слово такое будет ненавистно… В больницу что ли сдаться по тюремному обычаю? — Он возвращался по другой стороне Невского проспекта, шел по Аничкову мосту, мимо позеленевших коней. Возвращался куда? Нужно как-то сделать, но как?.. какое-то сверхусилие, совершить побег из этой жизни. — Может в экспедицию геологическую заполярную какую-нибудь?"

"Вроде не по-японски получается. Гекзаметр какой-то…"

Бредущий по Невскому проспекту Мамонт давно испытывал необычное ощущение, будто кто-то хватает его за пятку. Выяснилось, наконец, что отклеилась и хлопает на ходу подошва. Здесь, на Аничковом мосту, она оторвалась окончательно. Мамонт шел, стараясь обходить плевки, ощущая голой пяткой холодный и грязный ленинградский асфальт, глубинный болотный холод под ним. До сих пор он не замечал, что плевков на этом асфальте так много. — "Во жизненный путь, блин".

"…Босиком по Руси?" — В самом начале пути исчезла охота. Пока еще оставалась возможность в виде денег сопротивляться ударам судьбы. Остатки возможности. Ближайшим спасительным магазином оказался "Военторг".

"Если денег на капитальную, более-менее, обувь хватит, тогда двинусь на север, — загадал он, — а если только на тапочки, тогда — на юг."

Оттуда он вышел в красных резиновых сапогах, кажется, женских, — это оказалось самым дешевым в магазине из обуви. Остался последний юбилейный рубль и еще какая-то медная мелочь.

"Нету денег для полета", — Глядя на неуместно празднично сияющие сапоги.

Дальше был Московский вокзал, единственная знакомая достопримечательность в этом городе. Здесь как-то естественнее было убивать время. Не было смысла возвращаться в общагу. Там осталась очередная, ненужная уже, трудовая книжка и еще какое-то совсем уже барахло.

Мамонт брел куда-то среди суетящейся толпы, самый медленный здесь, не ощущая бесполезного времени, будто очутился в безвоздушном пространстве. Один такой среди спешащих людей, словно только снаружи человек. Толпа обтекала его, задевая чемоданами. Когда-то почему-то нужно будет стать таким же, объединиться в общей суете.

"Пора куда-то возвращаться. На какой-то туманный Север, к каким-то туманным геологам," — Но никаких геологов не было видно. Что-то должно было измениться, какая-то случайность заполнить эту пустоту. Но ничего не случалось.

В голове шумело, он уже успел пропить оставшийся рубль с вокзальной нищенкой. Из приоткрытых окон стоящих поездов пахло углем и мочой. Волнующий запах странствий. В безлюдном вагоне где-то звенел пустыми бутылками проводник. В туалете с распахнутой дверью — угольное ведро на полу. Здесь же обнаружился неполный пузырек одеколона и даже стаканчик для бритья. Это Мамонт счел добрым знаком. Разбавленный водой, зеленый одеколон превратился в мутно-белую жидкость. Отвратительный напиток обжег горло, он торопливо подставил рот под струю воды.