— В стороны! — командую я, выпуская вторую стрелу.

Мастер Излон мгновенно отскакивает подальше, Релли же просто взмывает над поляной. Медвежонку напоминание не нужно, он уже успел сместиться вправо и делает первый выстрел из лука. Стрела вонзается рогоносу в бок, но тот в ярости не чувствует боли. Сейчас у него только одно желание — раскатать меня в тонкий блин. Ловко ухожу с пути твари, приседаю, пропуская над головой тяжелый набалдашник хвоста. В этот момент Медвежонок выпускает вторую стрелу. Хвост рогоноса поднят, уязвимое место — угадайте, какое? — открыто, и стрела находит цель. Рев разъяренной твари больно бьет по ушам, с трудом удерживаюсь от желания закрыть уши руками. Рогонос, забыв о том, что блин из меня еще не готов, молниеносно разворачивается и бросается на Медвеженка. На пути твари вдруг возникает глубокая яма (привет от господина Излона), но тварь одним скачком перепрыгивает через нее. Однако бег ее замедляется, еще миг — и рогонос застывает на месте, с трудом стараясь устоять на подгибающихся лапах. Безуспешно. Все четыре лапы разъезжаются в стороны, рогонос снова издает чудовищный рев, яростно хлещет хвостом по земле, сметая целые пласты дерна. Не сразу я понимаю, что это агония, только когда с треском ломается позвоночник и тварь умолкает, бессильно скребя по земле когтями. Перевожу взгляд на довольную Релли, девчонка ловко планирует на землю и легонько пинает тушу в бок. Не самый мудрый поступок, даже умирающий рогонос вполне может обеспечить себя компанией в леса Звела, но ее это, кажется, не волнует.

— Чем это ты его? — интересуюсь.

— Столбом Воздуха, — смешно пожимает плечами девушка. Недоверчиво качаю головой. Воздух, он же не весит ничего, как им можно раздавить целого рогоноса? Муху — еще туда-сюда, но рогоноса?

— И как же это его… воздухом? — интересуюсь.

— Под сильным давлением, — поясняет Релли. То есть, это она думает, что поясняет, мне-то понятней не становится.

Да оно и не нужно. Все равно я в этом полный евнух. Столбом, так столбом, воздухом, так воздухом, главное, что рогонос лежит мертвый и вреда никому не причинит. Но эльф-то, эльф! Вовремя на разведку выбрался, ничего не скажешь. И я хорош, прооленил зверюгу, еще б чуть, и стоптала бы всю честную компанию за милую душу.

Поворачиваюсь за миг до того, как из-за деревьев выскальзывает эльф. Дон натыкается на мой взгляд, недовольно кривится. Явно хотел удивить бесшумным своим появлением, теперь вот недоумевает, как я его вычислил. А тайны-то никакой и нет, полного отсутствия звука в лесу никогда не бывает. Разве что, если эльф подкрадывается. Сразу и листья шуршать перестают, и деревья не поскрипывают тихонько. Этакая неестественность — а ее я чувствую сразу же, потому как без чутья этого в Злой Лес лучше и не соваться.

— На минуту оставить нельзя, — эльф недовольно поджимает губы. — Невтерпеж стало без убийств? Впрочем, чего от людей ждать…

— Случайно получилось, — усмехаюсь я. — Релли на него воздухом подула, тварюга и сдохла, будто столбом придавили. Нежные здесь звери такие, прямо как эльфы.

И ухмыляюсь во все зубы. Дон яростно шипит что-то сквозь зубы, одаривает меня яростным взглядом. Продолжаю ухмыляться, глядя ему в глаза. Ишь, зверюку пожалел. А то, что тварь нас едва не растерзала, его и не волнует вовсе. К слову сказать, рогоноса и эльф не всегда отвести может, тварь от ярости совсем дуреет, даже хваленая лесная магия не помогает порой.

— Нашел кого пожалеть, — безжалостно говорит Медвежонок. — тварюку злобную. Нас-то, поди, жалеть не стал бы.

Эльф бросает на него пылающий гневом взгляд — все равно, что из лука стреляет. Отворачивается, глухо говорит куда-то в сторону:

— Это вам он не более, чем мишень для луков. А для меня — по-прежнему единорог, самое красивое создание на свете.

— Единороги не такие, — уверенно заявляет Релли. — Я на гравюре видела.

— Не такие, — соглашается Дон, и кажется мне, будто голос у него чуть дрогнул. — Рогоносами они после Потопа стали. Изменились, и внешне и внутренне. Но слышали ли вы, как поет рогонос на рассвете и на закате? Какой тоской полны его песни, какая боль живет в этом неуклюжем несчастном существе?

— Мне он неуклюжим не показался, — бормочет Медвежонок, за что получает от меня несильного пинка. Эльф предпочитает не услышать, продолжая свой монолог:

— Из всех обитателей наших лесов, единороги наиболее близки нам… были. Чуткие, благородные, почти разумные, музыкальные существа — кем они стали ныне? Красота и величие — куда вы пропали? Разум, грациозность, великодушие — все, все потеряно. Но душа — она до сих пор жалобно плачет в огромном уродливом теле. Плачет, зовет — на рассвете и на закате…

Релли украдкой вытирает слезу. Мне тоже как-то не по себе, это что же получается, рогонос — перерожденный единорог? А я и не знал раньше! Выходит, вот этот вот костяной отросток и есть знаменитый рог, что дает здоровье и долголетие, а кроме того, и иными полезными качествами обладает? Это сколько ж добычи зазаря брошено — и подумать страшно!

В то же время, откочерыжить рог у этой конкретной твари — не самый мудрый поступок. Эльф вряд ли поймет правильно, скорее всего, по башке получу просто ни за что. Да и тащить его… нет, в другой раз как-нибудь.

— Рогонос он или единорог, — говорю, — а уделал бы нас к Звелу за милую душу, если б раньше не успели. Пойми ты, чудак-эльф, это для тебя твари Леса свои, родные, а для нас — самые злые хищники. Зазеваешься — вмиг схарчат. И сомневаюсь я, что вот этот именно рогонос над нашими косточками плакать будет, хоть на рассвете, хоть на закате, какая бы нежная душа у него в потрохах не болталась.

— Всего-то и надо, руку протянуть, — грустно говорит эльф. — Хоть раз попробуй, Охотник! Уж ты-то можешь, я чувствую, ведь из людей Лес вряд ли кто лучше понимает…