– А-а… вы тоже хотите знать?

– Да нет, я как-то в истории не силен, просто пытаюсь понять, что вас смутило в этом вопросе.

Костя старался держаться дружелюбно, хотя почему-то чувствовал к этой немолодой полной женщине ужасную неприязнь.

– Ну-у… видите ли, я объяснила, что правда, увы, не всегда на стороне силы и что были времена в России, когда она была не так сильна, как в двадцатом веке или сейчас. Это естественно. А тогда она меня спрашивает: «Значит, было время, когда русские были слабыми и трусливыми?» Вы понимаете?

– Не очень, – нахмурившись, сказал Костя. Он действительно не понимал – пока проблем в логике он не видел. Тем более, что это была его логика, вложенная в уста младенца.

– Ну хорошо, – словно переходя от лирического вступления к главному сюжету, продолжила учительница. – Потом я рассказывала о подвигах русских воинов, приводила примеры, говорила о том, как наши солдаты совершали подвиги, бросались на доты, направляли горящие самолеты на врагов, хотя могли бы выпрыгнуть с парашютом. А Леночка спросила, зачем бросаться на доты. Зачем умирать за свою страну? Я, конечно, ей объяснила, что раз страна тебя растит, кормит, поит.

Костя посмотрел на шевелящийся двойной подбородок учительницы и ее пухлые лоснящиеся губы и подумал, что слова «кормит» и «поит» как-то особенно удачно сочетаются с ее полным сытым лицом.

– ...то и защищать свою страну, не жалея жизни, – наш долг. А она говорит, что ее кормит и поит папа, а умирать за страну она почему-то не хочет.

– Да? – задумчиво почесал переносицу Костя, слегка опустив голову, чтобы учительница не увидела его невольную улыбку.

– Понимаете, мы говорили о разных народах, какие у них отличительные особенности. И перешли к нашему великому народу. Все по очереди говорили, что мы – умные, что мы – смелые, самые патриотичные, что русские умеют дружить, что русские умеют думать. А Леночка сказала, что русские много пьют. Вы понимаете?

Последнее учительница произнесла почти интимным шепотом. Так, наверное, в сталинские времена произносили что-нибудь типа «ваш сын сказал, что Ленин был умнее Сталина».

– Пьют, говорите? – покачал головой Костя, продолжая смотреть куда-то вниз. Затем он поднял голову, предварительно стерев улыбку с лица. – Но это, в общем, правда.

В ту же секунду лицо учительницы изменилось до неузнаваемости. Еще недавно она была сама доброжелательность – теперь на Костю смотрел его заклятый враг.

– Простите, но мне кажется, теперь я понимаю, откуда все это берется, – сказала та глубоко оскорбленным тоном. – Видимо, рассчитывать на вашу помощь в воспитании ребенка бессмысленно.

Гордо вскинув голову, она развернулась и пошла прочь.

Костя посмотрел ей вслед. Он попытался прикинуть, мог ли он как-то изменить ход беседы и понял, что не мог – для этого ему надо было преодолеть слишком многое в себе. В частности свою неприязнь ко всем этим высокопарным словам о России и воспитании.

К квартире они подошли втроем: Костя, Лена и Вика, которую они встретили по дороге. Она честно призналась, что поджидала их. Костя слегка удивился, но выяснять, почему и зачем, не стал. Радостно было уже то, что Ленка дружелюбно поприветствовала Вику, точно старую знакомую. Да и сам он был рад.

Несмотря на погружение в совершенно иную реальность, требующее много времени и внимания, мысли о Веронике изредка (хотя и все реже) затягивали его в вязкое болото воспоминаний и переживаний. Сначала он сопротивлялся Викиному присутствию в своей жизни, считая это предательством по отношению к погибшей жене. Но сейчас он хватался за Вику, как падающий в пропасть хватается за воздух. И уже как-то само собой вышло, что так они и дошли до двери квартиры втроем. Теперь уже было бы просто невежливо не впустить ее в дом.

– Вот так я напросилась в гости, – засмеялась Вика, проходя в квартиру.

– А мы только рады, – сказал Костя, подмигнув Лене.

Та проигнорировала папино подмигивание, скинула одежду и быстро натянула на ноги тапочки-слоники.

– Пойдем, – потянула она вдруг Вику за рукав, – я тебе мою комнату покажу.

– Ну пошли, – засмеялась Вика.

– А я пойду пока чай поставлю, – сказал Костя и отправился на кухню, довольный тем, что дочка сменила гнев на милость.

Пока Лена увлеченно показывала Вике свои игрушки, он доставал чашки и блюдца из верхнего шкафа и заново прокручивал свои последние беседы с Разбириным и Генычем, пытаясь соединить их, как фрагменты пазла. Костя не верил в стихию, он верил в структуру. И, собственно, последняя вырисовывалась довольно четко. Надо было только расставить фигуры по местам – где Геныч, где майор Хлыстов, где Красильников (новая и самая неприятная фигура в игре) и каким боком тут прилепился покойный Оганесян. У всех должен быть какой-то интерес – в пламенный патриотизм как мотив Костя не верил ни у одного из этих персонажей, разве что у Гремлина, но последний был настолько туп, что у него мотивом могло быть все что угодно. Единственный на все времена мотив любого преступления – это деньги. Или власть. А власть – это амбиции, но какие там амбиции у майора, если он второй год торчит в этом районе и чувствует себя явно прекрасно, или у Красильникова, понять было сложно. Что до Геныча, то вряд ли он такой идиот, чтобы мечтать о каком-то там господстве или даже руководстве. Хотя кто его знает. Остаются деньги. Но деньги пока что только тратятся: на содержание района, на повышение средней зарплаты, на поддержание инфраструктуры. И в чем же тогда будет отдача? В том, что район получит награду мэра как самый чистый район Москвы, что ли? Глупость какая-то.