Шрифт:
– Только без истерик, – сухо сказал Разбирин. – Кстати, по поводу нападения в электричке ты меня спрашивал по телефону, помнишь?
– Ну...
– Так вот, заявления по поводу избиения или нападения в это время не поступало. Тут, собственно, несколько вариантов. Либо ничего особенного не было – ну, может, стукнули разок-другой, вряд ли человек сразу побежит в милицию. Либо они кого-то замочили, что совсем неприятно, ясен пень – жмурики заявлений не пишут. Либо человек, на которого напали, по каким-то своим соображениям не захотел светиться – мало ли, допустим, у него прописки московской нет, – Гремлин со своей кодлой наверняка били какого-то хачика.
– Это уже не имеет значения, – махнул Костя рукой. – Убийство Оганесяна – это тупик, понимаете? Мы убийство раскроем, но механизма-то все равно не поймем, понимаете? Оганесян никуда не ведет, и в этом вся фишка. Нас сознательно подталкивают к этому тупику.
Разбирин задумался, и в весеннем воздухе повисла угрюмая пауза.
– Интересно все-таки, почему Оганесян в тот день в кино пошел, – сказал Костя, меняя тему.
– А что такого-то? – как будто обиженно пожал плечами Разбирин, – Ну пошел и пошел. Сыну давно обещал. Он же в нем души не чаял.
– А после кино?
– После кино собирался в управление поехать.
– В 9 вечера?
– Ну да. В 9 вечера должен был мэр подъехать для обсуждения.
– Мда… не надо было ему в кино идти. Но любовь к сыну, похоже, все перевесила. Кстати, о детях, – сказал Костя, глянув на часы и вставая, – мне пора.
– Ленка? – спросил Разбирин, тоже вставая со скамейки. – Ну ладно.
Костя пожал подполковнику руку и пошел прочь.
– На рожон только там не суйся, – крикнул ему вдогонку Разбирин.
– Не буду.
Тут Костя обернулся и неожиданно добавил:
– Интересно, если бы Оганесяна не убили или, точнее, если бы он нашел поджигателей или кто там буянил, надел бы на них наручники и уехал, кто-нибудь вообще заинтересовался бы этим районом?
– Это ты к чему? – прищурился Разбирин.
– Да к тому, что большинству в этом районе, если не сказать всем, очень неплохо живется.
– И что?
– Ничего, – пожал плечами Костя и поправил сумку на плече. – У нас же демократия, власть народа… то есть большинства.
Он усмехнулся и, отвернувшись, зашагал прочь по хрустящей грунтовой дорожке.
XXIX
– Константин… э-э-э…
Костя вздрогнул и обернулся.
По школьному коридору к нему переваливающейся утиной походкой неспешно шла Ленкина учительница.
Помогать ей с собственным отчеством почему-то не хотелось.
– Да? – спросил он, все еще находясь в дверях – Лена уже выбежала во двор и там ждала Костю.
Учительница медленно подошла ближе.
– У вас есть минутка?
– Ну… в общем, да.
Он выглянул на улицу. Ленка прыгала по расчерченному мелом асфальту.
– Никуда не уходи, я сейчас! – крикнул Костя.
Та кивнула, продолжая самозабвенно прыгать.
– Я вас слушаю, – сказал он, отпустив дверь и обернувшись.
– Видите ли, – сказал учительница с напускной озабоченностью на лице, – я хотела поговорить по поводу Леночки.
Кажется, она даже печально качнула головой.
– Что-то случилось? – забеспокоился Костя.
– Нет-нет, не волнуйтесь. Мне просто кажется, что вы… ну-у-у… недостаточное, что ли, уделяете внимание ее воспитанию.
– В каком смысле? – удивился Костя – внимания он Лене уделял не то чтоб очень много, но уж побольше, чем некоторые родители. Ему только ужасно не понравилось слово «воспитание» – от него веяло чем-то замшело-совковым.
– Понимаете, я рассказывала детям о татаро-монгольском иге… – продолжила учительница. – О том, как Россия сбросила с себя это иго, потому что русские – дружелюбный, терпеливый, честный, но все-таки свободолюбивый народ.
Всем своим видом учительница показывала, как ей неловко говорить все это взрослому человеку, словно она стыдится чего-то.
– Ну и?..
– А сегодня меня Лена спрашивает, почему же тогда триста лет русские терпели, понимаете? Что же за такой терпеливый народ, что целых триста лет терпел?
Костя мысленно чертыхнулся: «Ну что ж Ленка за трепло такое!»
Но вслух вежливо спросил:
– И почему же?
Учительница, кажется, слегка растерялась, но быстро собралась и даже нахмурила брови.