– А сотни людей, вынужденных поменять квартиры и переехать в другие районы, причем с потерей денег? А бизнес, который был брошен? А дороги, которые ваши тимуровцы блокируют так, что трасса, по которой шло сообщение в северо-восточном направлении, практически пустует?

– Ай, – махнул с досадой Хлыстов. – Что за бред? Никто ничего не блокирует, люди слухи распускают и едут в объезд – их проблемы. А насчет уехавших, обменявших свои квартиры и так далее я так скажу. Состава преступления здесь нет, никто из переехавших заявления не подавал. А вот если бы они не уехали.

– То что?

– То тогда бы… возможно, наш район по показателям не лучший, а худший бы был.

– Ага. Значит, остались только белые и пушистые, а черные и злые уехали.

– Ну зачем так-то? У нас просто все на виду. Камеры слежения, вон, на каждом доме висят.

– Кстати, о камерах, – перебил майора Костя. – Это чья инициатива?

– Людей, – удивленно развел руками Хлыстов. – У нас все дома в районе на самоуправлении – их право.

– Ну хорошо. Если на каждом доме висит по нескольку видеокамер, они должны были что-то зафиксировать. Движение Оганесяна по району, подтверждение или опровержение слов свидетелей и так далее. Но к делу эти съемки не приобщены. Почему?

– Мы пытались, – несколько театрально развел руками Хлыстов, – но оказалось, что через три дня все пленки уже были стерты. Они не хранят видеозаписи больше двух дней. Ну плюс-минус.

– Кто это «они»?

– Люди.

– Опять какие-то «люди», – раздраженно замотал головой Костя. – Что ж вы так неоперативно?

– А кто этим должен заниматься? – разозлился Хлыстов. – У меня в подчинении четыре человека. Один до сих пор на больничном, другого перевели в соседнее отделение, кстати, не по моей инициативе. А у меня не сто рук, чтобы всем заниматься. Можете порасспрашивать, сколько раз я просил увеличить наш штат. Меня только «завтраками» кормили. Тем более тут на следующий день после убийства столько ваших поналетело, дело у нас отобрали и уехали. Так два дня и прошло.

Костя резко потер лицо ладонями рук. «Как ящерицу ловлю, – подумал он с раздражением, – хватаешь ее за хвост, а она хвост отбрасывает и убегает».

– А по мелочам, – продолжил после паузы Хлыстов, – ну да, конечно, что-то имеем, врать не буду, но если у нас кто-то что-то и совершит, ну там убийство или грабеж, его жители сами выкинут из района, а из нашего района никто уезжать не хочет. А черные… черным туда и дорога, плюс-минус.

– Ясно. А что делал Оганесян до похода в кино?

– А это вы у его жены спросите.

– Она говорит, что отлучался на полчаса. А где он был эти полчаса, никто не знает.

– А шофер?

– Шофера он позже вызвал.

– Не знаю, – замотал головой Хлыстов и, закашляв, потянулся к новой сигарете. – Дело уже у вас. Вы и разбирайтесь. Если нужна какая-то конкретная помощь, говорите. А если нет, так нечего воду в ступе толочь.

«С тобой любой разговор – вода в ступе», – подумал Костя и встал из-за стола.

– Ладно, – кинул он не столько майору, сколько самому себе. – Счастливо оставаться.

– Счастливо, – отозвался эхом хозяин кабинета, не вставая.

Открыв дверь в коридор, Костя обернулся.

Хлыстов смотрел ему вслед. В его стеклянных глазах отражался сизый сигаретный дым.

Всю жизнь Костя во что-то играл. Это было такое же неотъемлемое свойство его натуры, как у некоторых врожденный слух или, скажем, склонность к точным наукам. Но если каждый ребенок в той или иной степени склонен к непоседливости, любопытству и исполнению всяких нелепых ритуалов, то у Кости это принимало гипертрофированные формы. Он не мог просто принимать ванну – он должен был вообразить, что он подводник, или Робинзон Крузо, или кладоискатель. Он не мог просто идти в школу – он шел, петляя между деревьями, изображая то бандита, уходящего от погони, то разведчика, который направляется на конспиративную квартиру. В этом случае он начинал считать деревья по дороге в школу. Если деревьев было четное число, все нормально, если нечетное – явка провалена. Если пил чай с лимоном, то не просто сыпал сахар в чашку, а обязательно медленно и по возможности равномерно насыпая сахарный песок на плавающий кружок лимона, чтобы тот не перевернулся, а пошел на дно под грузом сахара (это ему, правда, никогда не удавалось). Если ел суп, то в тарелке у него происходили какие-то морские баталии – горох воевал с картошкой, лук с морковкой. Если ехал в метро, высчитывал, от какой до какой станции самый длинный путь. Если ехал по эскалатору, считал лампы. Если в магазине платил мелочью, делал это медленно-медленно, проверяя, как скоро потеряет терпение продавец или кто-то из очереди. Как-то в детстве мама повела его в Третьяковскую галерею, где он увидел картину «Купчиха за чаем». Дородная купчиха держала в мясистых пальчиках блюдце с чаем, из которого, видимо, и собиралась сделать очередной глоток. Картина произвела большое впечатление на Костю. Вскоре он пил чай толькоиз блюдца. Чай, конечно, периодически, проливался на стол, образуя на скатерти светло-коричневую лужу. Но ни замечания мамы, ни редкие окрики отца не могли сбить Костю с намеченного пути – он пил теперь только из блюдца. И хотя через год он от этой привычки отказался (точнее, сказать, эта игра ему надоела), он нисколько не сожалел о пролитом чае, испорченных скатертях и нервах, потраченных на пререкания с родителями. Потому что было важно. Именно она, эта с детства шлифуемая азартность, позволила Косте позже вписаться в спецподразделение ФСБ. Жизнь должна быть интересной, иначе зачем жить? Костя знал только одного человека, которому эта сентенция была близка, как и ему самому. Это был Разбирин. Возможно, именно поэтому подполковник и приблизил к себе в свое время Костю. Он напоминал Разбирину его самого. Хотя дело было просто в том, что Разбирин когда-то дружил с Костиным отцом, оттого и отношения Кости с подполковником были похожи скорее на родственные.

Но азарт не противоречил рассудительности. Это было удивительное свойство Кости – никогда не перегибать палку: контролировать азартность, но и не доводить рассудительность до абстрактного рефлектирования. Или, как говаривал друг Разбирина генерал Кашин, выбор правильного оружия – половина успеха. Костя всегда выбирал правильное оружие. Единственный прокол вышел, когда он оказался в Чечне. Сначала мешала наивность, потом какое-то внутреннее нежелание признавать, что, покуда он играет в войну, точнее, в свои представления о войне, вокруг идет на редкость кровавая и бесцеремонная игра, в которой его азартность очень даже умело используется в личных и далеко не благородных целях. После этого Костя как-то сник, а на душе остался кислый осадок, который до сих пор напоминал Косте о его былой наивности.

Произошло это не в одночасье.

В 1995 году Костин отец, военный инспектор, погиб в Чечне. Как именно и где, никто не мог точно сказать. Следователи установили, что машина с отцом, скорее всего, была взорвана гранатометом, а после утоплена. О плене речи быть не могло – отец Кости был довольно важной шишкой, взяли бы живым – сразу принялись бы на что-нибудь менять.

В 99-м Костя закончил второй курс журфака, и ему стукнуло восемнадцать. Пришла повестка из военкомата. Никаких легальных отмазок у Кости не было, а «косить» он принципиально не стал. Во-первых, считал, что служба – необходимый будущему журналисту опыт. Во-вторых, он тогда тяжело переживал разрыв с любимой девушкой, и в уходе в армию видел возможность избавиться от этой тупой ноющей боли. В общем, служить так служить. Правда, на деле все обернулось не совсем так, как он планировал. Предположительно Костя должен был отправиться в пограничные войска, куда-то на юг. Новобранцев погрузили в поезд и повезли в Ингушетию, якобы служить на границе с Грузией. Но тут началась вторая чеченская кампания, и Чечня, и без того вечно тлеющая, вспыхнула как коробок спичек. Весь Костин взвод без каких-либо объяснений просто «влили» в какую-то роту, которую направили прямиком в Чечню – наводить конституционный порядок. Костя, конечно, мог напрячь военные связи по отцовской линии или эфэсбэшные по линии Разбирина и сменить горячую точку на что-то более «прохладное», но, во-первых, не в его правилах было кого-то о чем-то просить. Во-вторых, он воспринял это как некий знак свыше – в Чечне он мог бы попробовать разузнать что-то насчет отца. В общем, матери Костя ничего говорить не стал, просто позвонил, сказал, что служит на границе с Казахстаном, что все у него тип-топ и пусть не волнуется. На исходе первого месяца в Чечне командир роты майор Мякишев неожиданно поинтересовался у Кости: мол, а вы, Константин Глебович, не сын ли военного инспектора, полковника Глеба Васильева? Оказалось, что Костиного отца он неплохо знал. Дружить не дружили, но хорошими знакомыми были. После чего Мякишев предложил Косте перейти в разведку. Заодно, сказал он, может, выяснишь что об отце. Костя согласился.