– И где же? – спросил я. К чему дело идет, на хрен, думал я про себя.

– В Хэмптонсе вместе с Биллом де Кунингом.

– И?

– Никто не предупредил меня, как он красив, – пожаловался Амберстрит.

Я окончательно утерял нить.

– И жена его тоже там была. Элен. Вернулась к нему.

Ни малейшей озабоченности не отразилось в глазах Марлены. Все такие же ясные и чистые, напряженно сосредоточенные. Она подала мне пальто.

– Подождите, – попросил Амберстрит. – Подождите. Вы только посмотрите.

Из кармана своего нелепого пальто он извлек конверт, а из него – сложенную вдвое картонку, которая, в свою очередь, оберегала крошечный рисунок карандашом. Его-то он протянул мне на ладони, хрупкий, словно бабочка.

– Это де Кунинг?

– Каждому случается пойти в туалет раньше или позже.

– Вот негодяй! – возмутилась Марлена, – Украл!..

– Да ладно. Без подписи художника… – Он переминался с ноги на ногу, плотно сжал губы, готовый отрицать все. – Кто бы мог подумать в Сиднее? – сказал он. – Кто бы мог себе представить? Так вы уходите? Спущусь вместе с вами, но скажите, вот о чем я хотел вас спросить: видели вы показ Ноланда?

И на этом кончился разговор о Маури и краденном Лейбовице.

– Что ж, – подытожил он, когда мы вышли на улицу. – Двинусь в Гринвич. У меня и карта есть, где художники живут.

– То бишь, Виллидж?

– Я еще доберусь до вас, Марлена, – посулил он. – Вы же знаете. Тюрьмы вам не миновать.

И он подмигнул, засранец этакий, и пошел в сторону Хаустона, а мы смотрели, как дурацкое пальто дрыгается под натиском пурги, ровно кальмар.

Марлена крепко сжала мою руку.

– Ширма? – переспросил я. Нет, я не думал, что мои картины – лишь прикрытие, и право, мне бы следовало обозлиться, когда она с готовностью усмехнулась в ответ. А я только радовался: ей и на этот раз удалось вывернуться. Я засмеялся в ответ и поцеловал ее. Теперь все друзья твердят, что мне следовало ее возненавидеть. Прожженная мошенница, и я-то, простак, поверил во всю эту чушь с Токио. Лучшая картина, какую я нарисовал в жизни, использована как мулета. Должен же был я рассердиться?

Ни в малейшей степени.

Но ведь пока мы переходили Кэнел-стрит и углублялись в величественное и хмурое молчание Лэйт-стрит, среди покрытых сажей призраков заброшенной грузовой станции, семь из девяти моих картин, подобно крысе, перебежавшей дорогу, скрылись во мраке, исчезли, на хрен, с лица Земли? Почем знать – может, их уже выбросили, словно красивую обертку с рождественских подарков, запихнули в черные пластиковые пакеты, бросили где-то на улице Роппонги?

Нет.

Я что, не замечаю, как противоречу сам себе? Уже забыл собственные разглагольствования о своем искусстве?

Нет.

Почему я не бросил ее тогда, в тот момент, когда мы проходили мимо поцарапанной металлической двери, из-под которой струились неописуемые ароматы корицы и тмина?

Я не отвернусь от нее.

Что же, я искренне верил, что завзятая лгунья и мошенница искренне любила мои картины?

В этом у меня сомнений не было. Никогда.

Почему же?

Потому что это – настоящее искусство, идиоты!

Мы шли по Гринвич-стрит, жестокий ветер поднимался с Гудзона, газетные листья взмывали в пустынный воздух, как чайки, Марлена пряталась у меня под мышкой, и я не сердился, потому что знал: до сих пор никто не любил ее по-настоящему. Я прекрасно понимал, как она сделала себя из ничего, как вошла в мир, куда ее ни за что не хотели пускать (ведь так было и со мной), в тот мир, куда и Амберстрит пытался проникнуть, подбирая с пола набросок Билла де Кунинга.

Нас обоих с рождения отрезали от искусства, мы понятия не имели о его существовании, пока не пролезли под калиткой, не сожгли домик привратника, не выбили стекло в ванной, и тогда мы увидели все, что скрывали от нас, не знавших ничего, кроме спален-пристроек, сараев, пивнушек, где тянуло сквозняком и пахло хмелем. Мы увидели – и чуть не рехнулись от радости.

Мы жили себе, не ведая о Ван Гоге, Вермеере, Гольбейне и милом печальном Максе Бекмане, [88] но стоило нам узнать, и наша жизнь оказалась неразрывно связана с ними.

Вот почему я не мог как следует рассердиться на Амберстрита, а что до моей бледной, страдающей невесты, моей прелестной воровки, я хотел одного: взять ее на руки и понести. Даже во тьме квартала, превратившегося ныне в Трайбику, я различал потертый линолеум в кухне ее матери. Словно видение, размытый Кандинский [89] во всех безумных и страшных подробностях: керосиновый холодильник, царапины на желтой плите «Кукабара», соседи – мистеры и миссис такие-то – и ни один не понимает, что его морят голодом. Миссис Гловердейл, кто такой Филиппино Липпи? Ну уж вы и спросите, мистер Дженкинс. Признаюсь, никогда о таком не слыхала.