– А ну, положь кисть, – сказал я.

Она посмотрела на меня, глаза сужены, щеки разгорелись, дерзка и напугана.

Наконец, к огромному моему облегчению, она уронила кисть в банку с лаком, словно черпак в суп.

– И не смей, блядь, прикасаться к моей работе.

Она ударилась в слезы, и, разумеется, я снова обнимал ее, целовал мокрые щеки, голодные губы, и, как только сварил Хью очередные сосиски, мы пошли погулять, плотно прижимаясь друг к другу, любовно продолжая спор, мимо гниющей капусты Чайнатауна в тень Манхэттенского моста.

Я вовсе не отрицал, что ее замысел просто гениален, однако современная наука не позволяла нам сделать так, как настаивала Марлена. Прав был я, а она была не права, как всякий человек, сунувший кисть в банку с лаком. Слой лака «Даммар» отнюдь не годится в качестве надежного барьера между ценной работой и тем дерьмом, которое надо намалевать поверх нее.

Кроме того, если мы собираемся спрятать Голема, надо продумать, каким образом он будет найден. Нужно, чтобы люди с йельскими дипломами самостоятельно откопали пропавшего Лейбовица. Мы же хотим – не правда ли? – чтобы им показалось, будто их собственное чутье привело их к золотой жиле, скрытой под кучей навоза. Мы отнесем картину Бруссар почистить к лучшему реставратору – Джейн Тредуэлл, и мы сами тщательно подготовим химическое чудо, благодаря которому эта самая Тредуэлл наткнется на скрытую под верхним слоем тайну. Говорят, она была любовницей Милта. То есть: так утверждал Милт. Впрочем, это не важно. Главное вот что: реставраторы, пусть и настолько взбалмошные, что готовы спать с Милтом Гессе, в работе осторожнее хомяков. Даже очищая пустяковую работу Доминик Бруссар Джейн Тредуэлл начнет с расчистки небольшого участка, диаметром в 1/ 8дюйма, не в центре полотна и не в углу, а с того края, который обычно скрыт под рамой.

Этого умного и робкого зверька мы должны заманить в капкан. И как бы нам ни хотелось, чтобы она принялась яростно скрести Бруссар, пока Голем не проступит во всем своем великолепии – не стоит и надеяться. Малейшее пятнышко краски на ее губке – и работа останавливается.

Как же нам подвести ее к Голему несмотря ни какие предосторожности?

– Надорви холст, – посоветовала Марлена. – Тогда она увидит несколько слоев.

– Ей поручают привести в порядок никудышную картину. Это рутина, скучища. Она и внимания не обратит на слои. А если и заметит, с какой стати предполагать, что там – шедевр?

– Тогда как?

– Не знаю.

Честно говоря, я рассчитывал на более простой способ доказать подлинность Голема. Это же была отличная картина, черт побери, не какая-нибудь там второсортная подделка Ван Мегерена. [96] Зачем рисковать все испортить – пусть Марлена отвезет ее в Японию, к примеру, или обнаружит в наследстве?

– Нет, нет, так не получится.

– Почему же, ради всего святого?

– Сложно объяснять. Не получится.

– Почему?

– Не сейчас.

Она казалась рассеянной и вместе с тем возбужденной, и я начинал раздражаться, но все еще пытался угодить ей – кто бы вел себя иначе? Я искренне верил, что если удастся это провернуть, мы избавимся от Оливье и – благодарение богу – от психодрамы его матери. Порой я грезил о покупке Жан-Полевой усадьбы в Беллингене – дурацкая мысль, не трудитесь на это мне указывать.

Поначалу речь шла не оденьгах, но когда я начал планировать побег от droit morale, лишний миллион долларов перестал быть лишним. Я приобрел книгу Майера «Справочник художника по технике и материалам» и попытался найти на этих восьмистах страницах ответ на историческую и химическую головоломку, подобрать убедительные краски и растворитель, который снял бы верхний слой без ущерба для нижнего. В тревожных снах передо мной крутились всевозможные составы, риполин, гуашь, уайтспирит, скипидар, и всякий раз сон заканчивался катастрофой: мы в чужеземной тюрьме, Голем смыт. Я дергался во сне, кричал, внезапно просыпался. С Марленой дело обстояло не лучше.

– Не спишь?

Нет, не спит. Лежит на спине, блестит глазами во тьме.

– Слушай, – говорит она. – Слушай, что я тебе скажу. Он продавал картины своего отца на паршивые чашки для кофе. Понимаешь? Законченный невежда, филистер.

– Ш-ш. Спи… Какая разница.

– Ленивый, неорганизованный. Единственное, ради чего он держался за работу в рекламной бюро, – это поездки в Техас к своему клиенту, который водил его в ресторан и трахал в жопу.

– Да не может быть!

– Не буквально трахал, но я спасла этого хорька от всех бед, я заботилась о нем. Как я старалась для него! Чтобы он мог кататься на своих лошадях и участвовать в гонках. Я бы и дальше о нем заботилась, чтоб его!

– Оставь. Он уже ничем нам не навредит.

– Уже навредил, засранец!

И все же она прижималась ко мне, моя милашка, прятала голову в ямке между моим плечом и шеей, горячей киской терлась о мое бедро, я слышал, как она обнюхивает мою ключицу, вдыхает запах моей кожи, и ее маленькое легкое тело как нельзя лучше совпадало с моей мясницкой тушей.

– Только не разлюби меня! – просила она.

Я задул алтарные свечи и гладил ее шею, пока она не уснула… Дыханье ее отдавало зубной пастой, и воздух был дымный, восковой, как после вечери, давным-давно, когда-то летом.

В «Центральном магазине Нью-Йорка» на Третьей авеню имеется огромный склад позади, нечто вроде лавки старьевщика со всевозможными кистями и красками. Там-то я и наткнулся на музейный экспонат, двадцать три коробки с образчиками краски «Магна» тридцатипятилетней давности. Если вы слышали про «Магну», так это потому, что ее пользовали Моррис Луис, и Франкенталер, и Кеннет Ноланд тоже, как мне припоминается.