– Что ты натворил?

Ответ ясен: засранец рисовал на моей картине. Я чуть не убил мудака. Разорался на него.

– Ш-ш, – шепнула Марлена, но меня ослепила ярость, столько утрат, мой сын, моя жизнь, мое искусство. Хью отступал, напуганный, но не слишком, кивал и отмахивался от меня, как от струи дыма.

Мне по должности полагается видеть лучше, чем видите вы, или Джон-блядь-Бергер или Роберт-ебаный-Хьюз, [36] но упершись взглядом в красные глаза моего брата-убийцы, я видел только, что он – идиот, а потому не сразу разглядел, что самовыразился он только на той части картины, которая завтра навеки скроется под коллажом. На этом девственно-чистом прямоугольнике, где копы рассчитывали найти Лейбовица, он написал безумное и безыскусное послание, как на стене хлева:

Потом Марлена утверждала, будто я рычал, как зверь. Да, мой десятипудовый братец дрожал, но все улыбался, выставлял мелкие зубки, творение де Кунинга, [37] и покачивался самую малость, от пояса и выше.

– Свинец, – приговаривал он.

– Пиздюк!

– Свинец.

– Свинцовая краска?

Его ухмылка сводила с ума.

– Зачем тебе это понадобилось, идиот?

Он постучал себя по голове и усмехнулся еще шире:

– Пошел наверх потанцевать.

– Ш-ш, – бормотала Марлена, гладя мою руку.

– Смотри, – сказал Хью.

Я вырвал у него кисть и выбросил в открытое окно.

– Прекрати, – вмешалась Марлена. – Надпись можно будет прочесть в рентгеновских лучах.

Она быстро соображала, сразу поняла, что тайное послание Хью, написанное свинцовыми красками, можно будет прочесть лишь в том случае, если картину пошлют, на рентген.

Я навсегда запомнил, как расширились в изумлении ее глаза. Этого она никогда не забудет – никогда. Никогда не совершит ошибки, недооценив моего брата – свидетеля искусства.

Наконец и до меня дошло, я обнял вонючего идиота, сдавил колючую шею, и в он в свою очередь перекрыл мне кислород и захихикал в ухо.

Кто поймет Заторможенного Боуна, кто изъяснит загадочный сумрак его завернутых мозгов?

Всю жизнь я – Заторможенный Боун, если не найдется ПОСТОРОННЕГО ЧЕЛОВЕКА, чтобы объяснить мои шуточки. Наконец-то до моего брата ДОШЛО, он понял мой замысел и сказал: ах ты хитрюга!

Не могу воздать комплиментом за комплимент.

Наутро реставрация была закончена, однако никакого вам ДНЯ СУББОТНЕГО, очередная проблема, Жан-Поль уехал в Новую Зеландию, специально, чтобы досадить моему брату, который хотел забрать у него картину для выставки в Японии. Всем известно, что Мясник трусит уезжать из Австралии, вообще боится новых мест, так что чего он так спешил, попробуй, пойми, разве что он НЕВРАСТЕНИК, но на то не похоже.

Марлена не была знакома с нашим покровителем, она слыхала о нем только от моего брата, что Жан-Поль не француз, а бельгиец, и не Жан-Поль Милан, а Хенк Пиккавер, с огромным удовольствием Мясник разъяснял нам, что мистер ПУКВОНЕР находится в Новой Зеландии, что у КАК-КАКАЧЕ туфли на каблуках. Но благодетель столько раз спасал нас, а когда Мясника посадили зато, что он украл свои же картины у бывшей жены, Жан-Поль выступил в роли ДОБРОГО САМАРЯНИНА, хотя очень боялся меня, думал, что я СКЛОНЕН К НАСИЛИЮ. Когда моего брата ЗАКАТАЛИ, Жан-Поль предоставил мне комнату в своей больнице Эджклифф. А НА ДРУГОЙ ДЕНЬ, ОТЪЕЗЖАЯ, ВЫНУЛ ДВА ДИНАРИЯ, ДАЛ СОДЕРЖАТЕЛЮ ГОСТИНИЦЫ И СКАЗАЛ ЕМУ: ПОЗАБОТЬСЯ О НЕМ; И ЕСЛИ ИЗДЕРЖИШЬ ЧТО БОЛЕЕ, Я, КОГДА ВОЗВРАЩУСЬ, ОТДАМ ТЕБЕ. [38] Лучше бы мой брат такие тексты наклеивал у себя на стене.

В больнице я подружился с Джексоном, ночным сторожем, интереснейшим человеком, ЛЮБИТЕЛЕМ ГОЛУБЕЙ, он как-то принес с собой патентованные часы для соревнований и показал мне. Лучше быть Заторможенным Боуном, чем птицей.

Упомянул ли Мясник в разговоре с Марленой о добрых делах Жан-Поля? Никогда. Он упоминал часы патрона – «Картье» за 40 000 долларов, как будто они давали ему право набрасываться на ДОМ ВНАЕМ с пилой, молотком и орудием для забивания скоб, и плевать ему, что он портит такой паркет, на какой наши родители и ногой бы ступить не осмелились. Только в смерти они найдут лучшее прибежище, чем в ФОКСТРОТЕ. Слезы наворачивались, когда отец нежно обхватывал набрякшей, цвета печени, рукой узкую спину матери.

Ливни прекратились и вновь стало душно и жарко, и Мясник, который не может дня прожить, чтобы не поковыряться в самом себе, снова ЗАНЯЛСЯ ИСКУССТВОМ. Оно лучше, когда он не простаивает, но слишком много тратит пыла и бесится не только из-за ОБЫЧНЫХ МУХ, слетающихся понюхать его исподники, но даже из-за мошкары, которая проникает в окно. Ты не против, если я закрою окно, Хью? Шутки шутите! Он наглухо захлопывает окно, а стоило мне разок приоткрыть его ночью, так он гвоздями его забил. Вот тебе сэндвич с курочкой. Ах, большое спасибо! ПФААААА!