– Но вы же помните, – настаивала она, с трудом поспевая за мной.

Я в этот момент больше думал о брате, и ей пришлось пояснить:

– Мы говорили о моем муже.

– Что-то было.

– Нет! – Она даже ухватила меня за рукав. – Не «что-то», а вполне конкретно. Он ненавидит отцовские картины. Ему от них плохо. Не забыли?

На это я не знал, что ответить, не знал, куда девать глаза, и тем более не мог спросить, как это кому-то может быть дурно от шедевра великого художнике.

– Полиция ищет единственного человека на земле, который не способен был ее украсть.

Почему она говорит все это мне?

– Он физически не способен притронутьсяк картине Лейбовица.

Я только плечами пожал.

Она скрестила руки на груди и стала смотреть на машины. Мы стояли в угрюмом молчании, пока нам не предоставили столик, а Хью получил дозволение расставить свой стул. Когда взгляд Марлены обращался на Хью, она явно смягчалась и даже улыбалась слегка, вернее – верхняя губа ее слегка подергивалась, сперва я подумал, что она собирается заплакать.

– Вы решили, что это сделала я, да? – спросила она, разламывая хлебец и не слишком изящно запихивая кусок себе в рот. – Вы сказали мне «пропавший Лейбовиц». Грубовато, Майкл!

– Вас зовут Марлона Лейбовиц, и вы пропали.

– Ну да, – кивнула она.

Персиково-розовое платье шелковой простыней обволакивало прекрасное смуглое тело. Я не вынес взгляда ее влажных глаз.

– Извините за грубость, – сказал я. – Но мне эта история всю работу перебила. Я лишился своей студии.

– Ладно, – спокойно возразила она. – Если хотите знать всю правду, картину мистера Бойлана украл Оноре Ле Ноэль.

Но тут подошел официант, у Хью имелись весьма конкретные пожелания, а Марлена тем временем деликатно сморкалась.

– А теперь слушайте, – сказала она, когда вино было разлито по бокалам.

И она вновь пустилась рассказывать про то, как Оноре Ле Ноэля застигли в постели с Роджером Мартином. Доминик вышвырнула его из дома номер 157 по рю де Ренн, и он с готовностью повиновался, поскольку располагал куда более красивым домом в Нёйи. Но когда она потребовала его отставки из комитета, Оноре не уступал. До того момента Доминик считала, что комитет у нее в кармане. В конце концов, она же сама его создала. Однако стоило потребовать, чтобы Ле Ноэля уволили, и комитет уперся: мсье Ле Ноэль – величайший знаток Лейбовица и подобное решение причинит ущерб всем заинтересованным лицам. В итоге Доминик нашпиговала комитет своими приверженцами, но на это ушли годы сложных интриг, и Оноре хватило времени, чтобы ей насолить.

В 1966 году Доминик, как всегда, испытывавшая не :достаток в средствах, предъявила миру шедевр позднего периода под названием «Ампер». Она выставила его на аукционе в Нью-Йорке, но «Сотбиз», памятуя о репутации этой особы, потребовали подписи комитета. Картину снова заколотили в ящик и отправили обратно в Париж. Этого-то случая и дожидался Ноэль – кто знает, может, он сам шепнул словечко в «Сотбиз» и успел убедить многих членов комитета в том, что над этим полотном поработала Доминик. Как раз эта картина оставалась нетронутой, однако Оноре считался главным экспертом, и с таким человеком лучше не ссориться: послушав его, члены комитета уже не доверяли собственным глазам. Вся история заняла не день, не два, а недели и месяцы. В разгар спора Доминик вошла в «Ля Куполь» и вылила на голову Оноре кувшин воды, но тем самым еще ухудшила свое положение, и в итоге комитет не признал аутентичность «Ампера», и «Сотбиз», вопреки всяким droit morale, отказались принять картину.

– Объявив «Ампер» подделкой, – продолжала Марлена, – комитет распорядился его уничтожить.

– Что?

– Картину сожгли.

– Вы смеетесь?

– Это же Франция. Поверьте на слово: таков закон. Вот почему нельзя доверять картины этим комитетам. Они обратились за помощью к полиции. Потом, конечно, правда все-таки всплыла: они сожгли подлинник. Разразился страшный скандаль.

– Сожгли Лейбовица?

– Хоть плачь, – сказала она.

– Так зачем он украл картину Дози?

Она прожевала еще кусочек хлеба и яростно закивала:

– Погодите – эта картина еще всплывет во Франции.

– Как? Почему?

– Он богат, заняться ему больше нечем. Как сумасшедший низложенный король, он пытается вернуть себе престол. Зациклился на «истории Лейбовица». Они с Бойланом оказались рядом в самолете, оба летели первым классом и разговорились. У Бойлана имеется Лейбовиц, Оноре – пиявка, присосавшаяся к вене. Глазом не успеешь моргнуть – он уже летит в Австралию. Берет с картины образцы краски (не то, чтобы он так уж аккуратно работал руками), возвращается в Париж и пишет отчет о состоянии этой работы. Отчет безумца: утверждает, что это – картина среднего периода, слегка подмазанная, чтобы придать ей вид более ценного произведения раннего периода. Почем он знает? По какому праву? Он возомнил себя душеприказчиком Лейбовица. Он – эксперт. Предлагает доказать это с помощью рентгеновских снимков, которых, однако, никто до сих пор не видел. Поверьте, Майкл, лично мне все равно. Я бы ни за что не стала портить произведение искусства. Вы дурно судите обо мне: правда, я бы ни за что этого не сделала.

И тут, к моему удивлению, Хью погладил жирной ладонью обнаженную руку Марлены, я увидел крупную слезу, повисшую на нижней реснице ее левого глаза, и тоже взял ее за руку. Что прикажете делать с моими чувствами? Где им место – на костре или на стене?

Марлена станет подружкой моего брата, у меня сосиски полопались, когда я сообразил, но это же не в первый раз я соображаю такие вещи раньше брата. Иногда мне хотелось врезать вмазать заехать ему, такой жестокий, так и не понял, что я был влюблен в Шлюху Алиментщицу сильнее даже, чем он. Мы вроде близнецов, в лучшем мы совпадаем. В «Бьюкенене» я положил ладонь на тонкую ручку Марлены и смотрел, как сочится влага печали из ее прекрасных глаэ, такие голубые, никогда не видел, тонкие полоски ультрамарина, синева опала, Господи Боже, и все это – глаз человека.