Вскоре Жан-Поль выскажет догадку, будто моя связь с Марленой вызвана «исключительно» желанием попасть на выставку в Токио. Все мои так называемые «друзья» с их глубокими познаниями в психологии, от которых удавиться хочется, подозревали то же самое, но если б они хоть раз увидели, как прекрасная рембрандтовская женщина приподнимается на цыпочки, чтобы заклеить темные ссадины на лице Фальстафа, они бы поняли все ее дальнейшие поступки – ну, хотя бы часть их.

Вскоре мы все втроем уснули на полу, я прижимал Марлену к груди, а Хью в трех шагах от нас храпел, как испорченная канализационная труба. Всю ночь она приникала к моему плечу, такая доверчивая, спокойная, тихая, даже во сне милая и добрая, вопреки нажитой ею репутации. Западный ветер дул до раннего утра, тряс рамы, гнал тучи, то и дело заслонявшие округло серебрившуюся луну. Наутро все стихло, и я увидел перед собой сперва морскую синеву, потом ультрамарин – ее широко раскрытые глаза, и небеса грязного Сиднея, с которых сдуло всю мерзость.

У нас не было душа, но моя возлюбленная сполоснулась холодной водой из-под крана и вновь засияла совершенством. Ей было двадцать восемь лет. И мне когда-то было столько же, я был любимцем Сиднея, когда-то, много лет назад.

На Сассекс-стрит имелось подвальное кафе, которое я вычеркнул из-за склонности Хью впадать в клаустрофобию. Но тут мой израненный братец с удовольствием расползся задницей по фальшивой леопардовой шкуре сиденья.

– Блинчик, – потребовал он, барабаня обкусанными ногтями по прилавку. – Два блинчика с шоколадом.

Пока Хью размазывал завтрак по рубашке, я заказал три большие кружки кофе. Марлена сразу же перешла к делу.

– Дай мне телефон этого типа.

– Какого?

– Который купил твою картину.

– Зачем?

– Чтобы ты получил ее обратно, малыш!

Американки!

– Ох ты! – зашептал мне Хью, воспользовавшись моментом, пока она отошла позвонить. – Держись за нее. Господи Боже! – И поцеловал меня в щеку, придурок.

Вернулась Марлена, озорно морща верхнюю губу.

– Ланч! – возвестила она. – «Скоро-Суси» на Келлетт-стрит.

Она допила кофе, сахарная пенка покрыла только что упомянутую мной верхнюю губу. В прищуренных глазах сверкало торжество, и я запаниковал: кто ты, Чудо-Баба? И где твой окаянный муженек?

– Ох, Мясник! – Она провела пальцем по моейверхней губе.

– Тебе не пора на работу?

– Надо прихватить старые каталоги «Мицукоси» из моей квартиры, – сказала она. – Хочешь, поехали вместе, они тебе понравится. Если останется время, заглянем в участок и поговорим с этим подлым копом. Мы получим обе твои картины сегодня же.

– Получим?

– Непременно.

Как выяснилось, жила она в здании довоенной постройки в конце Элизабет-Бэй-роуд: лифта нет, разбитая Цементная лестница, но сверху, в качестве приза, открывается вид на всю гавань. Будь вы сиднейским художником, вы бы уже знали подобные места, Башни Готэма, Вазелиновые Высоты, с тараканами-пруссаками, уделанными кухнями, декоративной плиткой, амбициозными людьми искусства. Но этот визит отличался от всех прежних, и когда Хью устремился наверх, сбивая своим стулом последнюю краску с зеленых перил, я представил себе, наконец, встречу с мужем-рогоносцем, до той поры остававшимся в моих глазах младенцем у обнаженной материнской груди. Входная дверь толстого серого металла хранила недавние следы насильственного вторжения. Внутри не обнаружилось никаких следов этого мужчины, ничего, связанного с сыном Жака Лейбовица, никаких принадлежащих ему предметов, за исключением подписного экземпляра «Ралли» и ободранного, наполовину съеденного персика, брошенного возле кухонной раковины в добычу муравьям. От этой улики Марлена Лейбовиц поспешила избавиться, и я услышал, как плод, словно пьяный опоссум, шмякнулся о капустное дерево, пролетев предварительно мимо каучуконосов.

– Это же персик! – поразился Хью.

– Персик, – подтвердила она, приподымая брови, намекая: понятия ни о чем не имею. Хью подбежал к окну кухни, я побоялся, как бы он не врезался во что-нибудь стулом, перехватил его, началась возня, чересчур яростная – Хью ревнует, сообразил я – и пока я усаживал его на безопасное место посреди комнаты, наша хозяйка достала из покосившегося комода, который, похоже, недавно взломали, стопку глянцевых каталогов.

– Все, можно идти.

– Здесь очень мило, – провозгласил Хью, сцепив израненные руки на мощном лоне. – Так чисто.

Чисто и непривычно, почти нет следов того, что мы называем искусством.Только ваза от Клэрис Клифф, [33] разбитая, кое-как склеенная, да мелкая серая речная галька, выложенная рядком на книжной полке.

– Почти все наши вещи на складе.

«Наши»?

– Мы уезжали в большой спешке. Оливье приехал сюда защитить клиента от местных браконьеров.

И где же он сейчас? – но я не мог задать этот вопрос.

Брат с интересом обернулся к ней.

– Кто здесь живет?

– Что?

– Кто здесь живет?

– Сумасшедшие всякие, – ответила она. – Давайте скорее! Нам пора.

В Болоте жизнь текла медленно, как мне помнится, тоже, конечно, не ФУНТ ИЗЮМУ, пронзительный ветер с Пентлэнд-Хиллз и холодный дождь всю зиму, четыре раза меня бил по шее град, не говоря уж об изморози на лобовом стекле «воксхолл-кресты», словно россыпь мелких алмазов промозглой ночью. Последнее выражение принадлежит Мяснику, и эта ПОЭТИЧЕСКАЯ ВОЛЬНОСТЬ была непростительной, все тут же решили, что принадлежит она Немецкому Холостяку. Россыпь, блядь, алмазов, сказал папаша, такая ужу него привычка, злился он, когда пивную к шести часам закрывали. Ко дню рождения Черепа Мясник в тот раз сделал собственного изобретения размораживатель с резиновыми присосками, Господи спаси, посадил аккумулятор «воксхолла», на том, как говорится, и КОНЧИЛСЯ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ. Россыпь, блядь, алмазов, повторил отец. Затрахайте меня вусмерть – алмазов!