— Не туда смотрите, ребятки. Под ноги гляньте. И — на эту березку.

Мы посмотрели себе под ноги, посмотрели на березку, которая росла рядом, и опять ничего особенного не заметили. Тогда дядя Коля показал на примятую траву и надломленные стебли пожухлого папоротника. Было ясно, что здесь кто-то прошел. Примятый папоротник и надломленная ветка березы, по его убеждению, со всей очевидностью подтверждали эту догадку. Одной рукой Федька придерживает ружье сбоку, другая у него свободная. Скользя по склону, он этой, свободной рукой и хватается за ветви деревьев, чтобы поддержать равновесие.

— Куда же он хочет выйти?

— А черт его знает,— зло проговорил дядя Коля.— За два месяца мы о многом переговорили. Где здесь какие деревеньки, куда, в какие места охотники ходят промышлять белку, в какой стороне Монголия, в какой Маньчжурия...

— Это вы зря,— с сожалением сказал Димка.

— Что зря?

— Зря Федьке все объяснили. Ведь знали же, с кем имеете дело.

— Ну, узнал-то я, положим, недавно, недели за две до вашего прихода. А раньше — то да сё,— поди пойми человека!

— Да... Сколько волка ни корми...— протянул Димка.

Дядя Коля не расслышал или сделал вид, что не расслышал, и продолжал:

— Я тогда, ночью, с ним по душам, хотя и имел в виду, что вдруг он может обмануть, сделать заячью скидку. Мне ведь, главное, надо было вывести его из тайги.

Он снова огляделся, нащупал острым взглядом просвет между зелено-рыжими горами и уверенно пошел вперед. По его словам, Федька наверняка выберет наиболее прямой и легкий путь, постарается избежать лишних подъемов и спусков. Ну, а нам тем более нет смысла изматывать себя этими подъемами и спусками.

Кроме рюкзака с остатками сухарей старатель тащил Димкину одностволку. Он держался впереди и все время был настороже, рассчитывая по пути добыть птицу или зверя. Дичина нам сейчас была бы кстати.

Федьке в этом отношении ломать голову не приходилось. Во-первых, у него больше было сухарей. А во-вторых, он упер и остатки сала. Но и Федька, по убеждению дяди Коли, вряд ли утерпит, если встретит птицу или зверя, наверняка бабахнет. Гонясь за Федькой, дядя Коля рассчитывал и на это.

— Сколько же он стащил у вас золота, дядя Коля?

— Много, ребятки, много! Это лето, прямо скажу, выдалось фартовое!

— А все-таки? С пивную-то бутылку будет?

— Ну, Митрий, ты больно многого захотел. Пуд золота — это дай бог бригаде! Правда, у меня, кроме песочка, три хороших самородка, но, все равно, пуд не потянет, нет!

— Жалко,— искренне посочувствовал Димка.

Дядя Коля глянул на него из-под бровей, сердито буркнул:

— Жалко! Тут волком хочется выть, а он — жалко!

Мне показалось, что на глазах у него навернулись слезы.

Дальше мы шли молча, пока дядя Коля не увидел у ручья свежий окурок. Как опытный сыщик, он подобрал тот окурок, развернул его и сказал, что курил Федька, больше некому.

— Федька, Федька, точно,— снова повеселел золотоискатель.

А скоро на скате лога, похожего на ущелье, нам попалась застреленая каборожка. Рядом, всего в десяти шагах, виднелось и кострище. Наверное, здесь Федька ночевал. Каборожку подстрелил поздно вечером, наспех разделал ее, сварил то, что можно было съесть за раз, остальное бросил.

Дядя Коля наклонился над каборожкой, потянул в себя воздух.

— А ничего, ребятки, тушка и нам сгодится...— Он скинул рюкзак с плеч, отрезал кусок мяса — все равно пропадает,— показал на кострище: —Давай, Мит-рий!

Димка принялся собирать сушняк. Я сбегал к ручью, который мы приметили, когда шли сюда, и зачерпнул полный котелок воды. К тому времени, когда я воротился, костер уже пылал и трещал, обдавая все вокруг сухим жаром. Дядя Коля бросил в котелок куски оленины и повесил на таганок.

— Смотрите, что я нашел!— вдруг удивленно протянул Димка.

— Что, паря?

— Гильза... Стреляная гильза...— Димка поднял с земли поблескивавшую на солнце медную гильзу и протянул ее дяде Коле.— Федька?

— От моего «Заура»,— подтвердил дядя Коля. Он говорил не «Зауэр», а «Заур», так ему, наверное, было проще.

Гильза пошла по рукам. Дядя Коля повертел ее так и сяк, показал нам насечку, которой метил патроны, заряженные крупной картечью. Для жакана и дроби у него были другие метки.