Василий, вздыхая и морщась, битый час просидел в одиночестве, обескураженный неудачей. На Анастасия у него был расчет. И нешуточный, так как Дмитрий с Иваном наотрез отказались вступить с ним в союз. А теперь из-под рук ускользнул и этот строптивец, пренебрегая посулами, каким позавидовал бы любой. Он всегда был увертлив, брат Анастасий, как надоедливая блоха! Но ведь и увертливых блох в конце концов ловят и давят. От этой мысли Василий повеселел и, дав себе слово, когда придет срок, обязательно отомстить обидчику за пережитое унижение, погрузился в обдумывание своей новой стратегии, к какой уже не подвёрстывалась бы родня. Чем дольше он думал, тем более выходило, что успех вполне достижим. Шут с ней, с родней, — у него ведь есть и союзники, и верные слуги. И тех и других будет больше через какой-то годок. Он войдет в силу, и братья, кусая от зависти локти, уже не осмелятся выступить против него. Правда, ему предстоит свалить двух титанов: Романова и Годунова. С Борисом это проделать будет нетрудно, ведь мать его из татар. В Кремле найдется немало бояр, косо поглядывающих на выскочку-полукровку. А вот Никиту, пожалуй, так просто не съешь. Род Романовых познатнее рода Шуйских, тут ничего не попишешь, да и свою первую женку царь Иван взял из этой семьи. Бояре все как один признают за ним право опекать царя Федора и будут признавать до тех пор, пока он, Василий, не сочтет нужным посеять в их головы сорные зерна сомнений.

Тут Анастасию и карты бы в руки — он взял бы на себя весь риск. В случае неудачи первым на дыбу повлекли бы его, и за ним можно было бы отсидеться, то бишь от всего откреститься. Я, мол, не я, и лошадь совсем не моя. Лучше пожертвовать малым, сохраняя большое. Василий поднялся с кресла и заходил по светелке, косясь на иконы. Церковь — вот главная незадача ведь без ее одобрения царем стать нельзя. А ну как митрополит заартачится и воспротивится его возвышению? Тогда все мгновенно застопорится, пойдет кобыле под хвост. Ах, Анастасий, как же сейчас ты мне нужен! Ты, твои плутни и твои связи. Духовенство московское, кажется, весьма благосклонно к тебе.

Сделав еще один круг по светелке, Василий пришел к единственно правильному решению. Раз Анастасий кобенится, значит, его надо будет принудить силком. Это попроще, чем самому торить подходы к святошам. Надо лишь поискать, за что ухватиться, а такое, конечно, найдется. Непременно найдется, а уж тогда…

Тут размышления великого князя были прерваны приходом слуги. Тот, низко кланяясь, доложил, что прибыл посыльный из польской миссии и что он в общей комнате для прислуги — ждет, когда его примут.

Василий усмотрел в этой вести хороший знак.

— Веди-ка его сюда, — велел он, не глядя на холуя. — Да смотри — поживее.

Иезуиты настаивали, чтобы весь их наемный люд рядился в польское платье, и потому Юрий предстал перед князем в плаще на волчьем меху — с откинутым на спину капюшоном и распущенной верхней шнуровкой. Перекрестившись на иконы, он поклонился хозяину.

— Я ждал тебя дней через пять, — сказал Василий, не снисходя до любезных приветствий. Юрий был всего лишь его инструментом и не заслуживал лучшего обращения. Он указал на простую скамью у стены: — Сядь-ка, да расскажи, с чем ты прибыл.

Юрий кашлянул, но остался стоять.

— Дело в общем пустячное, великий князь.

Официальное величание насторожило Василия, но он подавил волнение и грозно глянул на нежданного визитера.

— Если так, то зачем ты явился? Что мне в твоих пустяках?

Ошеломленный столь холодным приемом, Юрий невольно поежился.

— Я… я думал… вы ведь сами велели без промедления вам обо всем сообщать.

— Ну-ну, — буркнул Василий, не сводя с него глаз. — Ладно, выкладывай, что там.

— Мы… к нам пришла депеша из Польши. Первая в эту весну. — Юрий еще раз кашлянул, приходя понемногу в себя. — Там говорится, что отец Краббе получил повышение и должен в конце лета уехать. Ему по возвращении восвояси обещан епископский сан. Король Стефан назначил на его место другого священника — тот здесь появится в августе, а может быть, в сентябре. — Он все еще прятал глаза и не смотрел на князя. — Им неизвестно, что я прочел это письмо.

— Прекрасно, — одобрил Василий, прикидывая, как использовать к своей выгоде сию незначительную новостишку. — Что там было еще?

— Более ничего. Однако хочу добавить, что отец Погнер отказался пересылать почту Ракоци с документами из посольства. Отец Краббе взял на себя этот труд, и бумаги венгра ушли к архиепископу, перед которым отец Краббе регулярно отчитывается обо всем, что тут происходит. — Юрий вздохнул. — Отец Погнер не имеет права запретить отцу Краббе сноситься с архиепископом, но он вне себя.

— В этом нет ничего нового, — строго сказал Василий.

Юрий растерянно оглянулся, словно ища поддержки у стен.

— Но обстановка еще никогда не была такой накаленной. — Он неловко переступил с ноги на ногу. — Миссию, можно сказать, лихорадит. Все тихо шушукаются между собой.

— О чем же? — Василий, ехидно прищурился. — Говори. Но учти: глупых сплетен я не терплю.

— Это не сплетни. Все поляки уверены, что с отъездом отца Краббе, держащего сторону Ракоци, у отца Погнера будут развязаны руки и он наконец-то разделается со своим заклятым врагом. — Юрий тряхнул головой. — Посольство не встанет за венгра: тот никому не по нраву. Кое-кто уже поговаривает, будто он продал душу самому сатане.

— Они католики, — уронил равнодушно Василий, давая понять, что ему тут все ясно.

Юрий помялся, потом упавшим голосом заявил:

— Но Ракоци не походит на остальных. И дело не только в том, что он венгр и изгнанник. У него много странностей, никому не понятных. Например, он только и делает, что сидит взаперти у печи.

— Той самой, в какой он растит драгоценные камни? Речь идет именно об этой печи?

— Полагаю, да, — уныло откликнулся Юрий. — А отец Погнер утверждает, что с ней что-то нечисто. Он вообще говорит, что алхимия — это дьявольская затея. Кроме того, этот Ракоци никогда не ест с нами или еще с кем-нибудь. Я знаю, что это так, я ведь служил в его доме, хотя вся прислуга там восхищается им.