— Да? Почему же? — спросил с любопытством Василий, пытаясь понять, куда клонится разговор.

— Они говорят, их хозяин в отличие от большинства инородцев до того скромен, что даже не держит в своих покоях зеркал. Им ведомо, что до женитьбы он вел себя как монах, не предаваясь ни пьянству, ни каким-либо порокам. Он всегда аккуратен, немногословен и крестится на иконы как исполненный благочестия московит. — Юрий, осознав, что сумел завладеть вниманием князя, набрал в грудь воздуху и решительно зачастил: — Но отец Погнер благочестия в нем не находит. Он заявляет, что все поведение Ракоци просто кричит о его приверженности к сатанизму. И отсутствие зеркал в его доме — лишнее тому доказательство, ибо алхимик боится, что в них проглянет его истинное нутро. — Юноша истово перекрестился, потом, морщась, прибавил: — А отец Краббе, наоборот, видит в Ракоци целомудренного смиренника, с достоинством переносящего все мытарства, выпадающие на долю изгоя.

— И при этом рядящегося в великолепные одеяния и украшающего себя всевозможными драгоценностями. — Василий раздраженно осклабился. — Как, кстати, относятся к этому его слуги?

— С великим почтением, — ответил, нахохлившись Юрий. — Они считают, что таким образом их хозяин воздает честь своему отечеству, растоптанному врагами всех истинных христиан.

— Но ты так не думаешь? — поинтересовался Василий.

Юрий сердито кивнул.

— Нет, но я также не разделяю и мнения отца Погнера, который мне кажется просто чванливым завистливым стариком. За этим Ракоци стоит нечто более страшное, чем те прегрешения, в каких его обвиняют. Он вовсе не тот, за кого себя выдает.

— Э, милый друг, — крякнул Василий, теряя интерес к разговору. — Ты попросту ненавидишь его. Как слуга, которому дали пинок и выгнали за ворота. Ты оскорблен, унижен и жаждешь мести. — Он усмехнулся. — Я прав или нет?

— Возможно, и правы, — глухо откликнулся Юрий, смущенный тем, что его раскусили. Впрочем, он тут же приободрился, сообразив, как обратить это к своей пользе. — Что в том плохого, если осуществление моих тайных помыслов только сыграет вам на руку, а?

— Мне? — изумленно воскликнул Василий. — Как такое возможно? Ты червь, а я князь!

— Как бы там ни было, я из рода Нагих, — заявил, гордо вскинув голову, Юрий. Он сознавал, что сильно рискует, но не сводил с Василия глаз. — Мои родичи никому не спускают обид. А потому и мне негоже сидеть сложа руки, когда появилась возможность ударить по Ракоци и при этом остаться в тени.

— Хм, — фыркнул Василий, против воли заинтригованный. — Так-так. Ну, говори, что это за возможность. А я, так и быть, послушаю твои басни, раз тебе нечего больше сказать.

— Для удачного разрешения дела нужен лишь случай. — Юрий потупился и похлопал себя по плащу, словно решив вдруг проверить, на месте ли он. — Если с отцом Краббе, скажем, что-то стрясется, то отец Погнер, скорее всего, обвинит в этом Ракоци, причем так, что тому будет не отвертеться. — Он не добавил, что долгое время вынашивал этот план, рассчитывая на поддержку влиятельного боярина. Князь Василий, высокомерно считавший его своим инструментом, вряд ли по своей спеси заметит, что сам превратился в орудие мести.

— Но отец Краббе вскоре должен уехать. Что с ним может стрястись в столь краткий срок?

— Всякое, — уронил Юрий и поднял глаза.

— Ладно. — Василий кивнул. — Случайностей много. Однако, — прибавил он, помолчав, — всем ведь известно, что этот католик дружится с венгром. Удар по первому могут счесть нападением на второго — разве не так?

— Нет, — сказал Юрий, позволив себе улыбнуться. — Если окажется, что у второго был повод ударить.

Ошеломленный Василий привстал в своем кресле и подался вперед.

— Как это так? — спросил он изумленно. — Они ведь стоят друг за друга.

Юрий внутренне возликовал, ибо беседа входила в нужное ему русло.

— Люди сходятся и расходятся, — изрек он, пожимая плечами. — И если пойдет слух, что отец Краббе переменил свое мнение относительно Ракоци, то все, что с ним стрясется, припишут тому, с кем он прежде был дружен.

Василий вновь сел и прищурил глаза. Чело его бороздили морщины раздумья.

— Но как же позорное деяние венгра может послужить к моей пользе? — после паузы спросил он.

Лоб Юрия покрылся испариной, а самого его бросило в жар, ибо он чувствовал, что ступает на скользкую почву.

— Если обстоятельства сложатся правильно, — произнес он с расстановкой, — то от них может прийти в замешательство сам Борис Федорович Годунов.

В комнате воцарилась звенящая тишина. Затем Василий спросил:

— И с какой такой радости?

Лицо его приобрело будничное, скучающее выражение, но глаза были напряжены.

Первое препятствие было пройдено. Юрий облегченно вздохнул.

— Мне кажется, я набрел на удачную мысль, — заявил он с притворной беспечностью. — Если пустить слух, что отец Краббе знает о Ракоци нечто порочащее того, то у людей останется впечатление, что его заставили замолчать с позволения и не без помощи Годунова.

— Но беднягу действительно придется заставить умолкнуть… чтобы все гладко прошло, — пробормотал хрипло Василий. В груди его защемило от открывающейся перспективы. Появлялась возможность опорочить татарина много раньше, чем он себе мыслил. Подумать только, лучшую службу ему собирается сослужить вовсе не кто-то из Шуйских, а какой-то ничтожный слуга!