– Через сто шагов построиться.

– Есть, сэр! – Ноулз сразу понял, перепрыгнул через валун, и рота ушла.

– Стрелки! Огневой заслон!

Вот такая война была ему по вкусу. Врага подпускали на выстрел – на винтовочный, а не мушкетный, – и уничтожали, а его пули не достигали цели. Шарп дрался, как рядовой солдат. Загонял пулю в ствол, выбирал жертву, бил «под яблочко» и, не дожидаясь, когда упадет сраженный француз, выхватывал новый патрон и скусывал пулю. Рядом гремели другие винтовки, гремели часто, но не так часто, как хотелось бы. Скоро французы опомнятся и, преодолев страх перед «бейкерами», кинутся в штыковую. Тогда – конец.

Невдалеке Харпер что-то кому-то объяснял, и Шарп удивился: неужели среди стрелков все-таки нашелся разгильдяй, забывший, что пулю для сцепки с нарезкой ствола надо заворачивать в клочок промасленной ветоши? Любопытство пересилило осторожность: капитан поднял голову и сквозь густой дым разглядел Терезу с винтовкой Танга, ее лицо уже почернело от пороховой гари. Девушка била по французам с колена.

И тут враг исчез. Залег. Шарп понял: сейчас будет штыковая.

– Без ветоши!

На голой пуле можно выиграть секунды, но точность стрельбы снижается. Он дал свисток, и стрелки двинулись вспять, не показываясь врагу, – чтобы французы атаковали опустевшую позицию и попали под огонь из нового укрытия.

– Ждем!

Они ждали. Раздались французские возгласы, французское «ура», и люди в голубых мундирах с красными погонами побежали зигзагами. Сверкали мушкеты и штыки, и Шарп увидел, что у врага громадное численное превосходство. Еще секунда, и его люди могут дрогнуть.

– Огонь!

Залп был жидок, но смертоносен – штуцера в последний раз выпустили пули в обертках. Противник кинулся в укрытие, попрятался среди камней и своих павших, а стрелки пересыпали в стволы порох из гильз, выплюнули пули, уплотнили заряды, постучав прикладами о землю, чтобы не возиться с шомполами.

– Назад!

На них напирала сотня вольтижеров, брала в «клещи», и стрелкам ничего не оставалось, как попятиться, наспех перезаряжая винтовки. Закрепиться было уже негде, стрелки откатывались к роте, а та подступала все ближе к голому дну долины.

– Назад! – Не время погибать, нужно выманить кавалерию, и тогда будет шанс – слабенький, едва уловимый, – сдерживая ее натиск, отступить в дальний конец долины.

Подумать об этом как следует Шарп не успевал: надо было держать стрелков вне досягаемости мушкетных пуль, гнать роту вниз по склону, задерживаться, стрелять, перезаряжать штуцер и искать новое укрытие. Вольтижеры не несли потерь, но страх перед «бейкерами» держал их на приличном расстоянии – видимо, они не замечали, что пули без промасленных тряпиц бьют не точнее простых мушкетных. Французам хватало того, что на врагах зеленые кители английской «саранчи», с трехсот шагов пробивающей брешь в неприятельской стрелковой цепи.

Шарп задержался, чтобы дождаться своих людей, и взглянул на холм. На гребне стояли французские роты. Он заметил яркие мундиры, еще не выгоревшие на солнце, и понял, что перед ним свежий полк из посланных Бонапартом в Испанию, чтобы подавить ее сопротивление раз и навсегда. Полковник давал новобранцам наглядный урок военного дела, и Шарпа это разозлило. Ни один сучий французский рекрут не увидит, как он умрет!

Он перевел взгляд на вольтижеров, попытался найти среди них офицера и вдруг вспомнил, что всего-навсего двадцать минут назад ему казалось, будто вся планета вымерла и остался только он со своей ротой. А сейчас его обступили французы, их десять против одного, и эти ублюдки все напирают, наглеют, видя, как британская рота приближается к подножию холма, а рядом в камень бьет пуля и рикошетом попадает в левое предплечье – точно бульдог вонзает зубы в руку.

Вскидывая винтовку, Шарп понял, что рана нешуточная. Он едва удержал «бейкер», но все-таки нажал на спуск и попятился вниз, вровень со своими людьми, и увидел, оглянувшись, что Ноулз остановился у самого края долины, словно пловец, боящийся войти в воду. О, черт! Все равно выбирать не из чего.

– Назад! Назад!

Шарп подбежал к Ноулзу.

– Пошли. Через долину.

Ноулз заметил кровь на его руке.

– Сэр! Вы ранены!

– Ерунда. Вперед! – Он повернулся к стрелкам и увидел красные глаза на черных лицах. – Парни, строиться!

Девушка встала в шеренгу, как заправский стрелок, и капитан ухмыльнулся ей – такой она ему особенно нравилась: когда дралась, как мужчина, и ее глаза сверкали бесстрашием. Затем он махнул правой рукой.

– Марш!

Англичане пошли прочь от скал, от вольтижеров – пошли в зеленое море, в неземную тишину травостоя. У подножия холма французская пехота остановилась – точно пассажиры, опоздавшие к отходу английского корабля. Майор Керси помахивал саблей и возбужденно хихикал, но его улыбку как ветром сдуло, едва он увидел Шарпа.

– Вы ранены!

– Пустяки, сэр. Рикошет.

– Ничего себе пустяки!

Он коснулся предплечья Шарпа, и на его пальцах, к удивлению капитана, заблестела алая влага.

– Ничего, сэр, заживет. Бывало хуже. – Рука болела, но Шарп отогнал соблазн снять китель и сорочку и осмотреть рану.

Керси оглянулся на неподвижную французскую пехоту.

– Они нас не преследуют.

– Знаю, сэр. – Мрачный тон Шарпа заставил Керси пристально взглянуть ему в лицо.

– Кавалерия?

– Наверняка, сэр. Ждет, когда на середину выйдем.