Шрифт:
— Я одного понять не могу, — в динамиках шлемофона прозвучал простуженный, гнусавый голос Макса Хохбауэра, — какая оса укусила Гордеева?
— Та же самая, которая тебя простудила, — хохотнул Ливанов.
История анекдотичная. Вчера, нет, уже позавчера, трое неразлучных друзей опять потратили полдня на свидание с девушками. Всё как обычно: милый незатейливый треп, легкий ужин в кафе, прогулка по живописным улочкам старой части Ла Буржа. Отношения молодых летчиков с местными красотками давно устаканились. Дима безудержно ухлестывал за Сарой, и небезуспешно. Красноречивые, бросаемые украдкой взгляды, улыбка, касания как бы невзначай — все говорило о симпатиях юной прелестницы. Лейтенант Гордеев был ей небезразличен, еще немного — и крепость падет. Сам Ливанов ухаживал за светловолосой милой Элен. Здесь все было проще и в то же время гораздо сложнее. Владимир не хотел переступать невидимую черту между чисто дружескими отношениями, ничего не значащим флиртом и лихой кавалерийской атакой, яростным штурмом сердца красавицы. С одной стороны, он понимал, что это все временное: придет срок, полк вернется в Союз, а Элен останется здесь. Казалось бы, ничего такого, обычное дело, никто и не ждет от него каких-либо обязательств и красивых жестов, но тем не менее… Владимир сам не понимал, что с ним творится — скорее всего, он действительно влюбился в юную француженку, испытывал к Элен нежные чувства, не отдавая себе в этом отчета. А может быть, старая сердечная рана не позволяла забыть о себе. Не все могут, потеряв близкого человека, чувствуя себя виноватым в смерти своей возлюбленной, броситься в омут новых, еще неиспытанных чувств, впустить в свою душу всепожирающую страсть. Никто из друзей-однополчан никогда бы не подумал, что Владимир Ливанов относится к категории таких однолюбов. Да никто, если честно, и не знал, какой удар в свое время пережил молодой летчик. Ливанов даже под градусом никогда не рассказывал о своей первой любви. Все фотографии Насти он оставил дома у родителей. Слишком много ему пришлось в свое время пережить, и слишком серьезными последствиями могли обернуться сентиментальные воспоминания. Таким образом, в увольнениях двое товарищей были заняты с девушками, а Макс Хохбауэр был вроде бы третьим лишним. Не пришей к транде рукав, как грубовато выразился по подобному поводу комдив. Никто, конечно, Максу этого не говорил, наоборот, друзья были готовы грудью постоять за немногословного слегка задумчивого штурмана, но сам он иногда чувствовал себя лишним. А когда хочется уйти, но совесть не позволяет бросить товарищей, тогда в голову приходят самые несуразные и дикие шутки. Ла Буржу еще повезло, что, когда на Макса нахлынуло, ему на глаза попался уличный торговец мороженым. Отказываться от пари у летчиков не принято, девушки, смущенно отводя глаза в сторону, поддержали шутку Хохбауэра. Сам мороженщик не растерялся и быстро разложил перед «господами бравыми офицерами» свой товар. В споре с большим отрывом победил Макс Хохбауэр. Штурман проглотил 12 порций мороженого для ровного счета, Владимир сдался на восьмом вафельном стаканчике, а Дима остановился на шестом. Девушки в соревновании не участвовали, скромно ограничились угощением из одной порции, хотя Макс и предлагал им показать класс и не посрамить Францию. Победа дала о себе знать на следующее утро. Горло болело, голос охрип, из носа текло. Экспресс-лечение в виде горячего чая и наперстка коньяка не помогло. По-хорошему Макса следовало на пару дней освободить от полетов и не позволять ему переохлаждаться, но в таком случае пришлось бы снимать с задания весь экипаж. Брать замену штурману Ливанов не хотел. В итоге о простуженном лейтенанте Хохбауэре никому не доложили, Владимир сделал Максу дружеское внушение и проследил, чтобы он не забыл поддеть под комбинезон толстый вязаный свитер и обмотать шею шарфом. На этом история завершилась, все надеялись, что счастливо. К сожалению, для Дмитрия Гордеева все сложилось намного хуже. По мнению товарищей, он слишком серьезно относился к Саре и слишком близко к сердцу воспринимал трагическую историю ее семьи. По словам девушки, они летом 39-го переехали из Польши во Францию. Отец давно собирался перебраться в более спокойное местечко, да все дела не позволяли. Наконец все утряслось, друзья помогли с визами, и семья перебралась на север Франции. Казалось бы, жизнь налаживается, и тут война. Сара во всем обвиняла немцев, хотя как минимум половина вины лежала на официальной Варшаве и ее западных союзниках. Макс, в свое время внимательно следивший за развитием событий, просветил товарищей: если бы не стремление Англии и Франции столкнуть лбами Советский Союз и Германию, все происходило бы иначе. Из-за скоротечности войны и моментального разгрома панской Польши отец Сары не успел перевести свои «гешефты» во Францию. По редким обмолвкам девушки, человек он был небедный, владел несколькими салонами и магазинами в Варшаве и Лодзи. Отец и брат не унывали, начали налаживать дело во Франции. Кроме того, они надеялись через «хороших» людей если не вытащить свои капиталы, так хоть сохранить над ними контроль. Все испортил Гитлер. Доблестная французская армия и британский экспедиционный корпус разгромлены, Франция стонет под пятой оккупантов. Сара не понимала, как это получилось. По ее мнению, немцы обманули союзников, пообещали прекратить агрессию, а сами вероломно напали на Бельгию и Францию. Прислушивавшиеся к этой исповеди Макс и Владимир кусали щеки, чтоб не расхохотаться — как, оказывается, легковерны люди, как легко заставить человека поверить в самые невероятные страсти-мордасти, лишь бы при этом вовремя найти врага, который во всем виноват и должен за все ответить. Для Сары и ее семьи таким врагом были немцы. На втором месте до недавнего времени Советский Союз. Ливанов и Хохбауэр сдерживались, а вот Дима Гордеев верил всему, что рассказывала девушка. Даже Элен не была такой легковерной и здраво рассуждала, считая, что не один Гитлер виноват, что его спровоцировали англичане, надеясь загрести жар чужими руками. А о русских и речи нет — такие же жертвы агрессии, как и Франция. Насколько далеко зашел Гордеев, выяснилось вчера вечером. Бедолага поделился с друзьями своими сомнениями.— Почему мы воюем против англичан, а не тех, кто развязал войну?
— Не понял?! — брови Владимира полезли на лоб.
— Мы бомбим заводы, порты. Убиваем простых пролетариев, а не богатеев-кровопийц. Почему бы не бомбить особняки лордов? Не разнести к собачьм чертям парламент или что там у них есть?
— А это поможет? — осведомился Макс.
— Конечно, поможет. Разбомбить угнетателей, редакции газет, банки, тогда простые люди сами поймут, что их обманывали и… — договорить ему не дали. Владимир бесцеремонно расхохотался.
— А как ты собираешься бомбить парламент? Ты и в завод-то попадаешь со второго захода, а тут точечная цель. И как сумеешь узнать, что тот самый Большой Лорд у себя дома, а не на рыбалке?
— Троцкизм не пройдет, — усмехнулся Хохбауэр. — Помню, один мой знакомый тоже любил порассуждать о мировой революции и пролетарской солидарности. Тоже не мог поверить, что финские рабочие будут в нас стрелять.
— И что с ним?
— Погиб зимой, он в пехоте служил. Так и остался лежать перед финским дотом. А их пулеметчики, потом их выкопали из-под обломков дота, все как один мобилизованная сельская беднота. Ты мне растолкуй, почему эти гады в нас стреляют? Почему они первыми напали на мою страну? Почему они в каждом вылете пытаются меня сбить?
— Так они же свою родину защищают, — ответил Дмитрий.
— Выходит, мы на них напали?
— Но ведь мы бомбим Англию. Деремся вместе с нацистами. Ты знаешь, что нацисты преследуют евреев?
— Ну и что? А в Советской России преследуют бездельников и воров, — безапелляционно заявил Ливанов, — ты этого не знал?
— Но ведь не все евреи плохие.
— Так не всех же преследуют. Вот твоя Сара. Кто ее преследует? Живет в доме по соседству с борделем. И никто из гестаповцев, никто из нацистов ни ее саму, ни ее родных и пальцем не тронул. А ведь каждый день под ее окном проходят.
Владимир чувствовал, что перебарщивает, но ничего с собой поделать не мог. Не мог он безразлично смотреть, как гибнет друг, как боевой товарищ слово в слово повторяет вранье вражеской пропаганды. Да, Ливанов знал, что гитлеровцы ненавидят евреев, знал, что они в свое время уничтожили немецкую компартию. Да, они гады и их расовая теория суть обман публики. Сущее вранье. С другой стороны, немцы наши союзники, они честно исполняют свой долг. Мы воюем против общего врага. Да если хорошенько подумать, англичане ничем не лучше нацистов. Ограбили половину мира, в конце прошлого века гноили свободолюбивых буров в концлагерях, выкачивают из колоний кровь и пот. Давят восстания патриотов в Индии и Африке, наживаются на горе порабощенных народов. И точно так же, как нацисты, считают население колоний недочеловеками. Просто англичане всем своим преступлениям заранее придумывают оправдание. Вот и вся разница. Немцы хоть порядочнее — они честно заявляют, кто им враг, а кто нет.— Почему мы не остановились, разгромив англичан в Персии? — продолжал Гордеев. — Почему мы пришли во Францию как агрессоры? Не знаешь? — вопрос адресовался Ливанову.
— Пойми ты, нельзя только обороняться. Если не добьем гадину, она вновь залечит раны и вновь нас укусит. Посмотри, в Гражданскую те же самые англичане полезли в Архангельск и Баку. Какого черта им было надо на нашей земле?
— Так мы их выгнали. Показали, что к нам лучше не лезть, — неуверенно продолжал Гордеев.
— И что? Они же опять на нас напали, — поддержал своего летчика Хохбауэр. — Нет, я думаю, пока не разгромим английских лордов, пока не высадимся на Остров, ничего не изменится.
— Но ведь люди гибнут.
— Наши тоже гибнут, и в Баку под бомбами гибли мирные люди, женщины и дети. Ты сможешь сказать то же самое в лицо майору Чернову?
— Все равно не могу понять. — Гордеев в этот момент был похож на нахохлившуюся ворону. Аргументы товарищей не оставили мокрого места от его миротворческих заявлений, но признаваться в поражении он не хотел. — Недаром, Володя, тебя Абрамов охмурял. Красиво излагаешь. Быть тебе помполитом.