— А ты сам как думаешь? — Овсянников хитровато прищурился.

— Думаю, все правы и все ошибаются, — ответил Гайда.

— Ошибаются? Может, и так. Мыслей нет. В этом и беда.

— Беда не в этом. Ругаем немцев, ругаем англичан, обвиняем авиастроителей, а все дело в системе.

— Смело.

— Я коммунист, — усмехнулся Гайда, — мне можно и нужно. Ты не подумай, плохих людей, предателей у нас уже нет. — Прозвучало это двусмысленно, с намеком на прошедшие в свое время чистки.

— А кто есть?

— Преданные делу, добросовестные головотяпы. — Гайду понесло. За прошедшую минуту он наговорил столько, что хватило бы на целый полк.

— Экономика за армией не поспевает, диалектика. — Иван Маркович хлопнул особиста по плечу.

— Подготовка в авиашколах слабовата, я это по разговорам летчиков понял. Налет небольшой. А это у вас главное, так?

— Так.

— Молодое пополнение сразу в бой бросаете. Не спеши возражать. Ты-то пытаешься их придерживать, да начальство полк по экипажам, а не по подготовке считает. Сегодня ночью четвертую эскадрилью на Ливерпуль бросили. А у Ливанова половина состава молодежь. Первый боевой — и сразу на сложную цель. Сам ведь рассказывал, что там не только армейская, но и флотская ПВО стоит. Ты же Ливанова знаешь, он не будет со звенящих высот подарки высыпать. Пойдет над самой землей, чтоб все точно в дымовые трубы транспортов и ворота доков положить.

— Сам знаю, такой же сумасшедший, как и Чернов, — согласился подполковник.

— Чернов уже успокоился, — продолжал особист, — заметил? В огонь не лезет. Людей бережет. А Ливанов пока молод, крови не видел, вот и рвет, зубами в горло вцепляется.

— Думаешь, рано его комэском поставил?

— Не рано, а поздно. Нет, вовремя. Освоится, пару раз через огонь пройдет и успокоится. Людей он ценит и уважает, настоящий большевик.

— Вот, значит, как заговорил, — Овсянников прищурил глаз и недовольно хмыкнул, — а до этого о подготовке, о малом налете толковал. Все мы одинаковы.

— Не совсем… Молодых надо в огонь бросать, но с подстраховкой. Чтоб научились рассчитывать на себя и товарища и при этом не гибли. В нашей службе щенков на волков выпускают только стаей. Вот когда вырастут, покроются шрамами, тогда можно и в одиночку бросать на перехват.

— Хорошо говоришь, да только сам-то больше месяца с Сопротивлением возишься. Волкодав, где результат? Почему до сих пор английским самолетам сигналят? Почему сегодня ночью по часовым стреляли? Где твои заслоны и засады? Опять хлебалом прохлопали.

— Не поймал, ловлю, — согласился особист. — С другой стороны, противник стал осторожнее, открыто акции не устраивает. Из наших никого в подворотне не зарезали, автоколонны не обстреливают.

— Потому что охрана! — бухнул в сердцах командир.

— Верно. Охрану выделяю, ночами вокруг аэродрома дозоры ходят. В лесу секреты расставил. В городе у баб наши не ночуют. У немцев за прошлый месяц восемь человек погибло, а у нас?

— А что у нас?

— Вопрос, товарищ подполковник, сколько наших погибло от рук партизан?

— Ни одного, — нехотя согласился Иван Маркович, — но периметр же обстреливают!

— Неприцельно. — Гайда широко улыбнулся, словно кот, объевшийся сметаной. — Боятся нас, поэтому и уважают. Ты хотел спросить про контакты с немцами? — капитан незаметно перешел на «ты», давая тем самым понять, что надеется на неофициальность разговора.

— Вражескую сеть мы почти накрыли. Три загородные базы выявили и держим под наблюдением. Обер-лейтенант Мюллер взял банду налетчиков. Как раз два дня назад дело было, они собирались опять наш периметр пощупать, но не успели. Немцы троих положили, еще двоих повязали живьем.