Реквием даже не обернулся. Он только сказал:

— Оставь нас.

Но сказал это «голосом», тем нагруженным силой голосом, который бывает у вампиров. Голос, который должен околдовывать и чаровать.

У Дольфа крест на шее вспыхнул, высветив гало вокруг Реквиема. Самого Дольфа я видела за Реквиемом, потому что он на восемь дюймов повыше нашего шестифутового вампира. И выражение его лица мне не понравилось.

— Дольф, это мой друг. Наши противники его зачаровали.

В моем голосе было теперь больше страха, чем тогда, когда я звала Грэхема. А испугало меня лицо Дольфа.

— Не может один вампир зачаровать другого, — сказал Дольф.

По движениям его рук я еще раньше, чем он вышел из-за Реквиема, поняла, что он вытащил пистолет — он встал так, чтобы в случае стрельбы не попасть в меня. Крест на нем светился ровным белым светом, не слишком ярко — все-таки нехороший вампир не находился в одной комнате с нами.

— Эти вампиры могут, клянусь, Дольф. Реквиема контролирует кто-то из плохих парней.

— Вот это со мной и происходит? — спросил Реквием.

Казалось, что он сбит с толку.

— Он вампир, Анита. Он сам из них.

— Тебе мозги промывают, Реквием, — сказала я и протянула ему руку.

— Не трогай его, — предупредил Дольф.

Его пистолет был наведен на цель.

Рука Реквиема сомкнулась на моей, и кожа его была прохладна на ощупь, будто он еще был голоден. Но он уже питался в этот день, я чувствовала его силу.

— Дольф, если ты сейчас его застрелишь вот просто так, это будет убийство. Он ничего дурного не сделал.

Я набрала как воздуху своей собственной силы, силы некроманта и попыталась осторожно «посмотреть» на Реквиема. Если меня снова метафизикой бросит через всю комнату, Дольф может счесть Реквиема в этом виновным — и застрелить его.

— Ты меня учила, что если крест на мне светится, меня кто-то дергает за ниточки.

— Дергают и тебя, и Реквиема. Воздействуют на вас обоих.

— На мне крест, Анита, я сам управляю собственным разумом. Этому тоже ты меня учила. Или ты совершенно разучилась охотиться на монстров с тех пор, как стала с ними трахаться?

Я слишком была испугана, чтобы оскорбиться.

— Дольф, ты послушай себя, сделай милость. Они же тебе мысли внушают.

Я своей силой чуть дотронулась до Реквиема, так осторожно, как никогда раньше — и ощутила силу, знакомую на вкус. Это была Мерсия. Если мы все выживем, я спрошу Эдуарда, как он ее упустил.

Но я будто гналась за призраком — ее сила ушла от меня. Она бросила Реквиема и исчезла. Может быть, не хотела рисковать новым метафизическим нокаутом.

Реквием покачнулся, ухватился за стойку и за мою руку, чтобы не упасть.

— Отойди от нее, ну! — скомандовал Дольф.

— Дольф, плохой вампир исчез, — сказала я.

— Дайте мне минуту, и я сделаю, как вы сказали, офицер, — ответил Реквием. — Простите, мне нехорошо.

Он отвернулся от креста, который все еще горел тускло, но ровно. И не из-за Реквиема.

Из дверей медленно возник Эдуард, за ним высился Олаф.

— Ау, лейтенант, что тут такое?

— Этот вампир пытается мне мозги затрахать.

Дольф говорил низким и ровным голосом, но в нем чувствовалась ниточка злости, как вставленный фитиль. Он стоял в стойке, держа пистолет в двух руках, и тот казался в этих руках очень маленьким.

— Анита? — окликнул меня Эдуард.

— С Реквиемом уже все в порядке. На него воздействовал плохой вампир, но перестал.

— Лейтенант Сторр, у нас нет ордера на ликвидацию этого вампира. Убить его сейчас — идти под суд.

Эдуард говорил идеальным голосом своего парня — будто извиняясь, будто подразумевая: стыд и позор, что нельзя перебить всех вампиров, но, черт побери, уж как есть.

Олаф и Эдуард вошли в палату. Эдуард не полез за оружием — и так здесь слишком много стволов. У меня возникла идея.

— Дольф, эта вампирша и на меня воздействовала, когда на мне был крест. Она усиливает твои чувства. Ты ненавидишь вампиров — она раздувает это чувство. Реквием ревнует к Жан-Клоду — она и эту ревность подкармливает.

— Со мной все в порядке, — сказал Дольф.

— Вы собираетесь застрелить невооруженного, ни в чем не повинного гражданина, — сказал Эдуард в лучшей манере своего парня. — Это хорошо, лейтенант?

Дольф нахмурился, дуло в его руке дрогнуло.

— Это он-то ни в чем не повинный?