– Вот он. – Витор протянул руку и вынул из щели между подушками свиток, еще не запечатанный.

Если приглядеться, то посреди Рыбки неподалеку от Йожыга можно было заметить дырочку от испачканного чернилами пера, в запале воткнутого тсарем во время обсуждения плана. Река была темно-синяя, чернила тоже, однако пятно притягивало Кастия, как убийцу – капелька крови, которую прочие считают просто грязью. Но он-то знает, что здесь произошло…

– Эй! На что ты там уставился? – Тсарь нетерпеливо тряхнул бумагой и бросил ее на прикроватный столик, где уже горела свеча и лежал красно-коричневый ломтик сургуча.

Начальник тайной стражи сморгнул, извинился за нерасторопность (проклятый недосып!) и поспешно развернул свиток. Впрочем, для Кастия там новостей тоже не было, его интересовала только дата.

– Может, стоит перенести ее на пару дней вперед? – ненавязчиво намекнул он. – Или назад – гонец еще успеет…

– Нет.

– Савряне догадаются. Верхушка – так точно.

– Плевать, – жестко отрезал тсарь, растапливая сургуч. – В этот день они убили моего сына. Пусть знают, за что платят.

– Леваш!

– Мих! Какими судьбами?!

Батрак и лесоруб смачно обнялись. Со стороны это выглядело как схватка двух медведей – кто кого заломает.

– Да по тсарскому созыву, чтоб его! – Старые друзья наконец разлепились. – То палками махали, то вон камни да бревна возим, Йожыг латаем.

– А мы их для вас рубим! – хохотнул Леваш, поворачиваясь спиной, на которой висел в петлях огромный топор с изогнутой ручкой. Другой человек рад бы бросить такую дуру после трудового дня, но лесоруб привык к его немаленькому весу, как привыкают к тяжелым сапогам-грязеступам или тулупу. Леваш и двуручник когда-то так тягал, казавшийся полуторником за его широкими плечами. – Давно вы здесь?

– Третий день.

– И только сейчас встретились?! Ну молодцы-ы-ы! – укоризненно протянул лесоруб, хотя разминуться на длинной прибрежной порубке было немудрено: все завалено охапками веток, голоса забиваются стуком топоров и треском оседающих деревьев, а народу суетится несколько сотен.

– Так не разгибаемся с утра до вечера, куда там по сторонам глядеть! Садись, поговорим!

– Да я к реке за водой шел, – лесоруб показал пустой котелок, – парни там мои голодные сидят.

– Ничего, за лучинку не окочурятся! А хочешь – сюда их зови, в нашу похлебку воды дольем. Далеко стоите?

– Ща, может, докрикну. – Леваш повернулся к темноте, приложил руки ко рту и зычно заорал: – Эй! Робя! Айда сюда, тут угощают!

– А нам можно? – захохотали сразу от нескольких костров.

– А вам только за деньги! – не растерялся лесоруб.

– У-у-у, жлоб!

– От таковских слышу! К девкам в гости тоже с пустыми руками ходите?

Темнота не осталась в долгу:

– Тю, нашлась красота с бородой до живота!

– Такая сама платить должна!

– Девкам подарки не в руках, а в штанах носят!

– Гы-гы-гы!

– Ах-ха-ха!

Один зубоскал все-таки пришел, с бутылью вместо монет. Его с радостью приняли, как и подтянувшихся лесорубов. В костер подбросили дров, в котел не только долили воды, но и досыпали муки с салом.

Подошел один из тсецов-охранников, покрутился вокруг, неодобрительно зыркая на шумную компанию, однако крамолы не усмотрел и вернулся к своим.

– Ишь какие у вас браслетки знатные! – заметил Леваш, хватая друга за руку, чтоб разглядеть поближе.

– Тсарь одарил, – невесело хмыкнул Мих. – Вы тоже по приказу?

– Не, мы птицы вольные – по найму. А ты чего, весчанином заделался? Ну даешь!

– Батрачу помаленьку… Гляжу, и ты из «Рыжих волков» ушел?

– Да они через год после тебя и распались. Мавей с Дримом погибли, по дурости – в разбойничью засаду угодили, Сива без них заскучал и откололся, Лысый хворать часто стал, ну и я решил: побаловался, и хватит. Отец старый уже стал, пора было дело принимать. Во, познакомься с моими ребятами…

Леваш представил остальных лесорубов, Мих – весчан, зубоскал назвался сам. За такое дело тут же выпили, благо бутыль была не одна: покуда телеги разгружались в городе, Цыка успел сбегать на йожыгский рынок и прикупить чего надо. Мих с Колаем прикрывали – точнее, Мих прикрывал, работая за обоих, а Колай причитал, что «вот заметят и всыплют всем троим!». Не заметили, и теперь Рыскин отчим, гордо выпятив грудь, хвастался, с каким трудом было добыто ими (изо всех сил намекая – по большей части им) это вино. Одновесчане только посмеивались.

– А я сегодня нашего мольца видел! – неожиданно вспомнил Цыка. – Страшный стал, зарос весь, я его еле узнал. Стоял на пароме у пристани, вокруг толпа, как на ярмарке. Повез, видать, саврянам свои проповеди.

Батраки гнусно захихикали, радуясь, будто кринку закваски соседу в сортир подлили.

– Так им и надо!

Объяснили лесорубам, в чем соль, те тоже посмеялись. Пару лучин Мих с Левашом наперебой вспоминали молодость, потом разговор потихоньку увял. Поговорить было о чем, но лучше б послушать – устали. Прочие костры один за другим превращались из желтых лепестков в алые пятнышки, народ засыпал. Ярко горели только сторожевые, по краям и у воды. Хольгин Пуп, травянистый остров ближе к ринтарскому берегу, казался мохнатой великаньей шапкой, оброненной в реку.