Пик, безумный по скорости и накалу проигрыш – и снова медленно, тихо, как заговор… или молитва:

– Тот мужик на щите тоже, наверное, не верил, – ехидно сказал Жар. Песня ему понравилась, не понравилось, как Рыска на певца смотрит. Задурит голову девчонке!

Как вор и рассчитывал, настроение у подруги разом упало, и в ушах у нее эхом зазвучала совсем иная «музыка».

– А он правда был шпионом? – притихшим голосом спросила Рыска у саврянина.

Тот продолжал задумчиво перебирать струны, плавно переходя от одного мотива к другому. Гитара словно радовалась проворным пальцам, как застоявшийся в весковом коровнике скакун – опытному наезднику.

– Возможно. Представь себе, на эшафот иногда попадают и виновные.

– Да, но… – Рыске подумалось, что такое правосудие еще хуже того, что Альк сделал с разбойниками. Те, по крайней мере, недолго мучились. – Почему нельзя было просто его повесить? Там же женщины были, дети… И все смотрели как на представление! С таким… одобрением. – Девушка содрогнулась. Пожалуй, лицо той горожанки напугало ее больше всего.

– Люди – занятные существа. – Альк ладонью остановил трепещущие струны и положил гитару на колени. – Они твердо уверены, что зло можно уничтожить, посадив на кол или медленно изжарив на костре. Что оно раскается и исправится, сгнив в вонючей темнице, повисев на дыбе, постояв у позорного столба, лишившись друга или любимой, потеряв смысл существования вместе со зрением, состоянием или честью. И когда оно, втоптанное в грязь, захлебнется собственной кровью, изойдет хрипом, пытаясь дотянуться до торчащего из спины ножа, добро восторжествует.

– А что тогда со злом делать – по головке гладить? – сердито бросил Жар. Не то чтобы он любил публичные казни, но как не пойти с дружками, хорохорясь, а то и ставки делая, сколько жертва продержится? Особенно если это какой-нибудь душегуб или совратитель, их-то точно не жалко. Осадок, правда, все равно гадкий оставался, приходилось варенухой смывать. Один раз даже приснилось, будто самого на колесе растянули, проснулся в холодном поту.

– Можно предложить ему денег, – иронично посоветовал Альк. – Перевоспитать, так сказать, материально.

– А если не возьмет?

– Значит, мало предложили.

– А может, это высокодуховное зло? – вкрадчиво предположил Жар. – С твердыми моральными принципами?

– В таком случае нам самим не грех ему продаться. Ведь добро… – Альк вслушался в звук третьей струны, поморщился и чуть-чуть, буквально на волос, подкрутил колок. – Добро как раз может раскаяться. И тогда даже зло в ужасе уступит ему дорогу.

У тсарских покоев стояла стража, но при появлении Кастия тсецы даже не шелохнулись. Наоборот – старательно остекленели глазами, будто коридор внезапно утонул во тьме.

Впрочем, начальник «хорьков» не стал злоупотреблять доверием, постучал и дождался ответа.

Тсарь уже два дня как слег, и только Кастий знал: не оттого, что стало плохо, а чтобы не стало. Даже сына запретил к себе пускать, дабы лишний раз не тревожить изношенное сердце – в ближайшие несколько месяцев ему предстояло слишком много работы.

– Ну, с чем явился? – Витор уже знал, что услышит. Дурные вести начальник тайной стражи приносил с иным выражением лица, эдаким задумчиво-печальным: мол, и рад бы сказать что-нибудь хорошее, да куда ж против Сашия…

– Все готово, ваше величество. – Кастий непроизвольно перевел взгляд на висящую напротив кровати карту. В тсарском хранилище их было множество – и более красочных, и подробных до холмика, но Витор предпочел взять эту, прилагавшуюся к мирному договору с саврянами. Она не менялась уже семнадцать лет, хотя одно отличие с действительностью у нее было. Но такое маленькое и несущественное, что им вечно пренебрегали. – Ждем только вашего приказа.