– Ну это как раз проще простого. – Саврянин сорвал один листик, растер в пальцах и стряхнул на землю. – Убей человека.

– Что-о-о?! – потрясенно уставилась на него девушка.

– Воспользуйся при изменении пути не «свечой», а человеком, – невозмутимо пояснил Альк. – Вытяни из него силу – ведь немножко везения есть у каждого – до последней капли, и, когда он умрет, уйдет и твой дар.

– Предлагаешь мне замарать руки кровью?!

– С рук кровь легко смывается, – заверил ее саврянин. – Пополощешь в холодной водичке, и все. Так что, пойдем снимать с тебя проклятие бывшего путника? Поймаем какую-нибудь бабку, я подержу, а ты на что-нибудь используешь…

– Нет!!!

– Ах да, забыл, проклятая женская солидарность. – Альк осторожно потрогал переносицу. – Тогда дедку. Такого старенького и горбатенького, чтоб не жалко было.

– Мне всех жалко!

– Тогда терпи, путница. – Саврянин рискнул опустить голову, а потом и присесть на корточки у самой воды. Кровь действительно смывалась легко, но каждая капелька превращалась в здоровенное розовое пятно, долго не тающее в стоячей воде.

– Альк…

– Чего?

– Я так больше не могу, – тоскливо пролепетала Рыска, совсем утыкаясь лицом в колени. – Это не жизнь, а какой-то кошмар! Хорошего пути как будто вообще нет, мы постоянно выбираем только между плохим и очень плохим, и я совсем не уверена, что правильно…

– А ты помолись, – серьезно посоветовал Альк, отряхивая руки.

Рыска засопела в подол.

– Кажется, я уже не верю в богов, – боязливым шепотом призналась она, как будто Хольга подслушивала возле ивы. – С такими-то мольцами… Может, они их сами и выдумали ради дармовой колбасы!

– А зачем тебе боги? – удивился саврянин. – Молитва нужна, чтобы поверить в себя. Чтобы утвердиться в мысли, что на нашей стороне правда, а значит, мы победим.

– А она точно на нашей?

– С нашей точки зрения – да.

– Какая ж это тогда правда?! – разочарованно протянула Рыска. – Она должна быть настоящей, всехней!

– И как ты себе это представляешь? – хмыкнул белокосый. – Заяц хочет жить, а волк хочет есть. Кто-то мечтает о дождливом лете, кто-то о жарком. Рано или поздно все равно придется сделать выбор, на каком ты пути. И наречь его хорошим.

– Ага, на путничьем или на крысином, – с досадой поддакнула девушка, выныривая из подола.

– Верно, – легко согласился Альк, подхватывая ее под мышки и ставя на ноги. – И, по мнению крысы, кража «тени» как раз то, чего хочет от нас Хольга. Пойдем. Надо же наконец узнать, из-за чего мы так мучились!

Толпа просителей уменьшилась едва ли на треть, но приемное время подошло к концу, и стража стала выгонять разочарованно ворчащих людей из зала. Громко протестовать никто не решался: спасибо батюшке тсарю, что хоть один день в месяц отводит на разбор жалоб простого люда. Прошлый вообще только раз в год снисходил; Витор Суровый, впрочем, последние лет пять показывался в зале все реже, и дела разбирал его высочество Шарес. Впрочем, народ это устраивало: тсаревич был толковый и справедливый, некоторые именно к нему напрашивались.

Двери захлопнулись, шум за ними стал утихать, отдаляться. Шарес все еще улыбался: весчанский мужичок, дошедший в поисках правды до самого дворца, оказался таким бесхитростно-забавным и так красочно расписывал свое горе, что тсаревич без колебаний присудил его богатому соседу не только вернуть межу на место, но и отдать те пять мешков пшеницы, что вор успел вырастить на чужой землице. Мужичок на радостях в пляс пустился, под общий смех славя «тсаревича-заступника» и клянясь ему в вечной преданности. Еле выпроводили, еще и стражника от избытка чувств напоследок поцеловал.

– Что это ты такой радостный? – желчно, с подозрением осведомился Витор, заходя в опустевший зал. Брезгливо поморщился: в нем еще пахло потом и навозом. Слуги, зная привычки тсаря и его тяжелую руку, суетливо подметали пол, распахивали окна и поджигали ароматные стручки, спеша изгнать из дворца мужицкий дух.

С Шареса мигом слетело веселье, но он постарался удержать улыбку, поворачиваясь к отцу.

– Смешную тяжбу разбирал. Два весчанина…

– Ну и дурак, – оборвал Витор, едва уловив суть.

– Что, надо было вора оправдать? – удивился тсаревич.

– Нет, обоим плетей всыпать: двадцать ответчику, что украл, и десять истцу, что на такую чушь тсарское время истратил.

– Это не чушь, – вежливо возразил сын, – а народная любовь. Народу приятно знать, что на тсаря можно положиться даже в таких мелочах.

– Любовь с девками крутить надо, а не с народом, – жестко отрезал тсарь. – Он тебя все равно не оценит, как ни извернись. Лучше бы купцов вперед этого шута принял, с них хоть казне прок.