– Не думаю, что Лу меня выдаст, – проговорил я. – Я уверен, что, если мы будем твердо стоять на своем, он подождет до лета.

– А если нет?

– Тогда дело дрянь. Мы рискуем.

– Но нельзя же вот так просто сидеть и ждать, пока он тебя выдаст.

– Что ты от меня хочешь? Чтобы я убил его? Как предлагал Джекоб?

Нахмурившись, она отмахнулась от моих слов.

– Я хочу сказать лишь одно: мы должны что-то делать. Нужно найти способ припугнуть его.

– Припугнуть?

– Да, страх – это огромная сила, Хэнк. Мы контролировали его тем, что держали у себя его деньги, но теперь он контролирует нас. Надо подумать, как восстановить свое преимущество.

– Если мы начнем угрожать ему, все только осложнится. Это все равно что бесконечно взвинчивать ставки в игре.

– Так ты хочешь сказать, что готов сдаться?

Я убрал от нее свою руку и устало потер лоб. В доме царила звенящая тишина.

– Я хочу одного: следовать своему плану, – проговорил я. – Дожидаться лета.

– Но тогда Лу тебя выдаст!

– Он ничего от этого не выиграет. И он это прекрасно знает. Если мы отправимся в тюрьму, деньги уплывут.

– Он сделает это назло. Просто потому, что ты ему не подчинился.

Я закрыл глаза. Тело начинало ломить от усталости. Мне хотелось вернуться в постель.

– Мне кажется, ты не совсем понимаешь, насколько все серьезно, Хэнк.

– Будет лучше, если мы ляжем, – сказал я, но Сара не шелохнулась.

– Теперь ты полностью в его власти. Тебе придется беспрекословно подчиняться ему.

– Но деньги-то все-таки у меня. И он не знает, где они спрятаны.

– Твоя сила была в том, что ты мог пригрозить сжечь их. Теперь ты лишился своего главного козыря.

– Не нужно мне было откровенничать с Джекобом.

– Ты знаешь, что из себя представляет этот Лу. Он теперь всю жизнь будет шантажировать тебя.

– Мне до сих пор не верится, что Джекоб мог так обойтись со мной.

– Если даже мы дотянем до лета и поделим деньги, Лу все равно от тебя не отстанет. Он выждет хоть и десять лет, не важно сколько, пока не истратит свою долю, и пойдет по нашим следам. Он будет нас шантажировать. Из-за него тебя посадят за решетку.

Я ничего не сказал в ответ. Я думал сейчас не о Лу; мысли мои были обращены к Джекобу. Сара снова взяла мою руку.

– Ты не можешь позволить ему одержать над тобой верх. Ты должен обуздать его.

– Но мы бессильны что-либо сделать. Ты без конца твердишь об угрозах, но чем мы можем ему пригрозить? Нам даже не за что зацепиться.

Сара промолчала.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил я. – У тебя есть какой-нибудь план?

Сара в упор посмотрела на меня – я даже подумал, что сейчас она предложит мне убить его, но она, покачав головой, лишь проговорила:

– Нет. Никакого плана у меня нет.

Я понимающе кивнул и уже собирался встать, чтобы отправиться в спальню, когда она вдруг схватила мою руку и приложила ее к своему животу. Ребенок брыкался. Я чувствовал, как бьется о мою ладонь эта мягкая плоть, скрывающая в своих темных глубинах загадочное существо. Толчки продолжались несколько секунд.

– Все будет хорошо, – прошептал я, когда ребенок наконец успокоился. – Доверься мне. Мы со всем справимся.

Я давно заметил, что эту фразу обычно произносят в самых безнадежных ситуациях; уже начав говорить, я спохватился, но слишком поздно. То же самое сказала мне мать, когда я виделся с ней в последний раз. Это была фальшивая бравада, попытка закрыть глаза и уши, избавиться от ощущения близости трагического финала. То, что меня потянуло на эти избитые заверения, само по себе являлось плохим знаком, и по тому, как крепко и настойчиво прижимала мою руку к своему животу Сара, я мог догадываться, что и она это понимала. Мы были в беде; мы сообща включились в опасную игру, наивно самоуверенные и неустрашимые. И сейчас лишь беспомощно наблюдали, как ситуация выходит из-под контроля.

– Я боюсь, Хэнк, – проговорила Сара, и я, соглашаясь с ней, кивнул.

– Все будет в порядке, – снова прошептал я, сознавая, насколько глупо звучат эти слова. Но больше мне сказать было нечего.

Утром я проснулся рано. Чтобы не будить Сару, одевался я в коридоре и там же, внизу, в ванной, почистил зубы. Потом сварил себе кофе и, пока пил его, просмотрел вчерашнюю газету.

После этого я отправился к Джекобу.

Стояло прекрасное утро – холодное, морозное, безоблачное. Вокруг все выглядело вычищенным и выстиранным: виниловый полосатый навес над бакалейной лавкой, серебристые столбики, разграничивающие места для парковки, флаг над городской ратушей. Час был ранний – еще не было восьми, но Ашенвиль уже проснулся, по улицам сновали прохожие с газетами под мышками и дымящимися чашками кофе в руках. Казалось, что все улыбаются друг другу.

Джекоб, как я и ожидал, еще спал. Мне пришлось стучать не один раз, прежде чем я наконец расслышал за дверью его неторопливые шаркающие шаги. Когда он открыл дверь, я не заметил на его лице особой радости от моего появления. Он стоял, оперевшись о косяк, щурясь от света, что горел в коридоре, и всем своим видом выражал глубокое разочарование. Потом что-то буркнул, развернулся и поплелся обратно, в свое мерзкое жилище.

Я вошел, захлопнув за собой дверь. Глаза не сразу привыкли к полумраку. В квартире было тесно и Душно. Впрочем, квартира представляла собой лишь одну большую квадратную комнату с дощатым голым полом. Слева дверь вела в крохотную ванную, а рядом с ней, во всю длину комнаты, тянулась ниша в стене глубиной фута в два. Это была кухня. В комнате стоял стол с двумя стульями, кровать, старая сломанная кушетка и телевизор. На кушетке валялась грязная одежда, пол был заставлен пустыми пивными бутылками.