— Пусть вам Кучеров носит золото, — фыркнул Околов. — А вы уж, Петер Янович, сперва дело делайте, а потом будем расплачиваться. К вам придут люди, старайтесь устраивать их. Как у вас дома? Все благополучно?

— Домик отдельный. Жена. Но заходят... У меня останавливаться нельзя, — неопределенно тянул Блаудис.

— Как люди на вашем складе настроены? — поинтересовался Околов.

— План по реализации выполняем, — с достоинством ответил собеседник.

— А как же готовитесь к войне? — перебил его Околов.

— Вот пробная мобилизация идет. Проверка боевой готовности молодежи.

— И что же, все надеются немцев победить?

— Нам чужой земли не надо, а своей и пяди не дадим, — тихо пропел Блаудис.

Так они проговорили еще с полчаса; на прощание Блаудис попросил Околова запомнить для английской разведки несколько бессмысленных слов. Околов сразу понял, что это какой-то код.

На том они и расстались. И менее чем через час «два туриста» уже сидели в купе пассажирского поезда, который вез их в сторону Москвы. Лежа на верхней полке, Околов старался заснуть и в сотый раз ставил себе вопросы: «Обманул ли Блаудис? Можно ли на него положиться в дальнейшем?» И, не придя ни к какому выводу, успокаивал себя: «Ответы на вопросы и код покажут. А мужик он умный и волевой. И все-таки надо послушать его совета, сойти с этого поезда и пересесть на другой».

Он, конечно, не знал, что Блаудис в ту же ночь сидел в отделении ГПУ и рассказывал о своей встрече с каким-то человеком и описал его портрет. Он высказал предположение, что этот неизвестный был одет по-дорожному и, вероятно, уехал на поезде. А ближайший поезд отходил на Москву. На Курском вокзале Околова и Колкова поджидали чекисты. Но и на этот раз им не удалось обнаружить «пассажиров». В Воронеже Околов вдруг разбудил Колкова, и они сошли, чтобы посмотреть места, где родился Околов и служил жандармским офицером его отец.

Москва встретила путешественников неласково, промозглой сыростью и холодом. Сдав ненужные вещи в камеру хранения Курского вокзала и закупив продукты, в тот же день они выехали в Минск.

Поезд прибыл вечером. Решили идти тем же путем, по которому пришли из Польши. Не без труда отыскали место, где было спрятано оружие, и двинулись дальше уже по лесу. Идти было трудно и страшно, очень страшно! Шли как на смерть. Шли молча, под дождем, по ночам, как побитые собаки, не глядя друг на друга, каждый думал о своем. Границу пересекли в районе Ракова на пятые сутки, но вздохнули свободно лишь тогда, когда наткнулись на табличку с польской надписью на заборе околицы какой-то деревеньки.

Так бесславно закончился их вояж на родину, поход «честного и неподкупного аскета» и дерзновенного «казака-правдолюба».

На одном из заседаний в белградском клубе НТСНП исполбюро с унынием слушало доклад прибывшего из Берлина генсека Георгиевского. Надежды приобщиться к берлинской кухне, где варилось будущее Европы, таяли.

— Мы разработали хитроумный план воздействовать через третье лицо на самого фюрера. Назначенный по его личному распоряжению управляющим по делам русских беженцев царский свитский полковник Бискупский, произведенный «императором» Кириллом Владимировичем в генералы от кавалерии, в свое время был известен лишь тем, что женился на Вяльцевой. Модная певица сделала его желанным в гостиных большого света. В 1918 году Бискупский стал приближенным гетмана Скоропадского и вместе с ним бежал в Кобург, где в силу родственных связей Романовых с владетельным домом герцогов Саксен-Кобурских проживал со своей супругой «его императорское величество» Кирилл Владимирович. Бискупский устроился при дворе в качестве воспитателя наследника Владимира.

Георгиевский оглядел, щерясь, присутствующих и продолжал:

— Герцогиня Елизавета Саксен-Кобурская-Готская-Романова презирает своего легкомысленного мужа, его окружение и всю белую эмиграцию, полагая, что не они, а только ее земляки смогут восстановить в России монархию и возвести их на престол. «Не впервой-де им сажать в этой дикой стране царя». Это по силам лишь истинным немцам, которые возглавляют зарождающуюся в Мюнхене национал-социалистскую партию. И секретно передает весьма крупную сумму денег, которые получила от продажи своих бриллиантов, через Бискупского и баронессу Граббе-Мюфлинг, «Ауфбау» («Костяку») партии в лице Штрассера, Гитлера, Розенберга и Гесса...

— Штрассера или Шлейхера? Ведь Граббе... — переспросил кто-то из присутствующих на заседании.

— Тише, не перебивайте.

— Елизавета Михайловна Граббе, дочь наказного донского атамана при Николае Втором, придворная дама Марии Федоровны, вовремя бежала из Петрограда и поселилась в Мюнхене, где уже в пожилом возрасте вышла замуж за редактора преуспевающего журнала, некоего Мюфлинга. Ее немецкое происхождение и связи с кругами, поддерживающими «Ауфбау», переписка с вдовствующей императрицей и какие-то секретные дела с супругой блюстителя престола, к которой благоволит Гитлер, обратили на себя внимание нашего председателя германского отдела.

Георгиевский с укором посмотрел на закуривавшего Кирилла Вергуна, откашлялся.

— Подобрать к ней ключи было не так уж трудно. Из Варшавы я заехал в Мюнхен, и мне удалось уговорить баронессу передать «меморандум» ее доброй знакомой старушке, которая, в свою очередь, передаст его Гитлеру из рук в руки, поскольку «божественный фюрер», бывая в Мюнхене, запросто к ней заходит, помня добро.

— Она его прятала какое-то время после неудавшегося «пивного путча»! — сверкнув глазами, воодушевленно заметил Байдалаков.