— Жорж! Господи! — Она кинулась к нему и обняла тем теплым порывистым материнским объятием, как когда-то давно-давно в далеком детстве, и он почувствовал на своей щеке слезы матери.

— Вернулся, наконец-то... — Ей хотелось спросить: «Значит, ты все понял?» Но вместо этого лишь однозвучно шептала: — Я рада, рада!..

— Я здесь, Ксюша, нелегально, — освобождаясь от ее объятий, прошептал он сурово. — Нам поговорить надо...

— Поговорить... Да, да! — Она торопливо вытащила из сумочки носовой платок и, вытирая раскрасневшееся лицо, продолжала: — Конечно, Жорж, конечно... Ну так говори, говори же!

— Если ты думаешь, что я приехал мириться с Советской властью...

— Ты приехал бороться с этой властью? — перебила его сестра, и в ее голосе зазвучала горечь.

— Я всегда был откровенен с тобой... Вопрос стоит: быть ли Советской власти или не быть нам?

Ксения отшатнулась от брата. Глаза ее померкли, похолодели, губы плотно сжались.

— Я тоже буду откровенна.

— Ни капельки в этом не сомневался.

— Погоди, погоди... — Она потерла лоб тыльной стороной ладони и, не глядя на брата, произнесла: — Ты ошибался... И сейчас ошибаешься...

По тому, как она склонила голову и отвернула от него внезапно постаревшее лицо, он догадался, что намеревается сказать ему родная сестра, и все еще не верил своей догадке.

— Говори, Ксюша, говори.

— Союзницы во мне не ищи. Не по пути нам с тобою, — твердо заключила она.

— Ксения! Послушай, сестра! — Околов схватил ее за руку и крепко сжал локоть.

Чувствуя, как дрожит рука брата, она решительно разжала его цепкие, жесткие пальцы и, направившись к скверу, проговорила тихим, вымученным голосом:

— Пойдем отсюда.

Околов молча последовал за сестрой. А она шла, задумчиво опустив голову, и время от времени смахивала набегавшие на глаза слезы. В сквере одиноко горели редкие фонари, под ногами шуршали листья, все тонуло в густых сумерках надвигающейся ночи. Увидев стоявшую в стороне скамью, перед клумбой, где еще белели астры, они уселись. Чужие, непримиримые.

— Мне очень тяжело, — сказала она, скользнув затуманенным от слез взглядом по ряду редких фонарей, которые показались ей какими-то оборотнями, бредущими куда-то среди полного мрака. — С детства ты был упрям и бессердечен. Тебя не трогали ни материнские, ни мои слезы. Ты всегда добивался своего, но на этот раз...

— Ксения! Что случилось? Мы в разных лагерях?.. Давай поговорим спокойно. Как ты живешь, что вообще делаешь? — Он был явно обескуражен.

— Не будет у нас спокойного разговора. «Что случилось?» Ты плюнул мне в душу. Да как ты посмел ко мне явиться таким? Ты бы на моем месте предал меня немедля властям, но меня удерживает клятва перед умирающей матерью. Ты ведь, наверно, пришел с пистолетами, с бомбами... Как мне теперь глядеть в глаза товарищам?

Околов сидел, опустив голову, и время от времени бросал исподлобья на сестру недобрые взгляды.

— Смотреть в глаза товарищам, — гортанно, нажимая на букву «р», протянул Околов, схватив сестру за руку. — А какие песни ты пела двадцать лет тому назад?

— Пусти! Ты делаешь мне больно! — Она с силой вырвала руку. — Двадцать лет!.. За это время во всем мире народилось много, много миллионов людей, в том числе и я, заново. Ты можешь понять, что такое второе рождение?

— Стараюсь, сестрица, стараюсь, да не хочу поверить... Не могу. — Он судорожно перевел дух.

— А ты поверь и не прячься от правды.

— От какой правды?

— Правда одна на земле...

— Тебя что, окрестили заново! Обольшевичили! И ты запела: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем»? А когда кричали: «Даешь Европу!» — ты тоже поверила? Да? — Околов сжимал кулаки, ему хотелось ударить сестру.

— Погоди. Речь ведь не о том. И к чему споры? Вот тебе мой совет, совет сестры, которая любила тебя как сестра и мать. Оглянись по сторонам. Открой глаза, замечай плохое, но замечай и хорошее, слушай плохое, но слушай и хорошее и щупай все руками и пойми, за какой срок это сделано и какими неумелыми еще руками. Задумайся над тем, что принес ты, что можешь дать ты этому народу? Новое учение? Более совершенную форму правления? Счастливую жизнь? Нет, нет и нет! Тобой руководит психология побежденных, вы ослеплены ненавистью, любовь ваша эгоистична, вы патриоты другой, несуществующей России. Пойми, старое мертво, его не воскресишь...

— Мы и не хотим его воскрешать. Наша задача освободить народ от чуждого ему коммунистического строя...

— Почему чуждого? Вы задумали навязать народу нечто подобное тому, что он недавно сверг, и снова залить родную землю кровью? Опомнись! — Она посмотрела на брата, глубоко вздохнула и упавшим голосом, словно про себя, продолжала: — Кажется, я попусту трачу слова, вижу, как ты даешь понять, что неустрашим, хладнокровен и крепок, как гвоздь, и готов терпеливо выслушать что угодно, но выдают тебя глаза, хоть ты и стараешься их отвести, они горят по-волчьи. Гнев плохой советчик, негоже мне далее с тобой оставаться. Прощай! — И она встала и пошла, вся как-то согнувшись и волоча ноги, словно ждала выстрела в спину. Чтобы провести бессонную ночь в мучительных угрызениях совести.