– О Боже, какой удар! – пробормотал Вилльерс. – Вместо того чтобы поддержать меня, как положено другу, вы выбиваете у меня почву из-под ног.

– Вы… – Джем осекся.

– А вот я уверен, что если она и отвергнет меня, то лишь потому, что полюбила вас, Стрейндж, – заметил Вилльерс. – Что ж, учитывая ситуацию, можно сказать, мне здорово не повезло. К счастью, я уже к этому привык. Ну что ж, пора в постель. Весьма признателен за интересную беседу, милорд. – Поднявшись из-за стола, герцог отвесил изящный поклон и повернулся, чтобы уйти.

– Джем, – поправил Стрейндж, вскинув на него глаза.

– Боже милостивый, имена столь интимная вещь. – Герцог пожал плечами. – Ну что ж, если вы настаиваете… Кстати, меня зовут Леопольд. Буду крайне признателен, если вы никогда не станете так меня называть.

– Леопольд… – протянул Джем, словно пробуя это имя на вкус. – Знаете, а оно вам идет! Звучит прямо по-королевски!

– Ненавижу его, – сквозь зубы бросил Вилльерс.

– А вы называйте меня Джем, я настаиваю. Столько добрых советов сразу… и столько же ядовитых намеков, причем не в бровь, а в глаз. Должно быть, мы просто обречены, быть друзьями, – хмыкнул он.

Вилльерс немного помолчал. Потом взгляд его вдруг как будто потеплел, уголки губ изогнулись в улыбке.

– Мне тоже так кажется.

С неподражаемым изяществом, набросив на себя великолепный плащ, он снова поклонился и вышел. Брункера стошнило в углу.

22 марта 1784 года

– Гарриет пообещала, что я смогу приехать к ней в гости, – объявила Юджиния. – Ведь это так, папа, правда? Представляешь, у них в амбаре живут котята, она сама мне рассказывала!

– Конечно.

Юджиния вскарабкалась к отцу на колени, и сердце Джема сжалось, когда он почувствовал, какая она стала легонькая – просто как перышко.

– Надеюсь, ты плотно поужинала? – с напускной строгостью спросил он.

– Еще как! Съела тарелку тушеной баранины, – похвасталась Юджиния. – А потом еще сваренное по-особому яйцо, которое специально для меня приготовила кухарка.

– А что в нем особенного? – спросил заинтригованный Джем.

– Просто его смешали с очень вкусным сыром. Знаешь, как он называется? Фромаж блю [13] ! – объяснила Юджиния.

– Ты ешь просто как восьмидесятилетняя старушка, – пробормотал Джем, обхватив рукой худенькие плечи дочери.

– Но мне нравится этот сыр, – пожала плечами Юджиния, с удовольствием покатав слово «фромаж» на языке, словно смакуя его. – И Гарри он тоже нравится. Вернее, Гарриет. Знаешь, я очень по ней скучаю.

– Я тоже по ней скучаю, – признался Джем. Он так тосковал по ней, что иногда сам удивлялся, откуда у него берутся силы жить. Рана в сердце была свежа.

– А я надеялась, вдруг она согласится остаться с нами, – продолжала Юджиния.

Джем смущенно откашлялся.

– Я тоже на это надеялся, малыш. Но ведь она герцогиня. Наверное, у нее полным-полно других, более важных дел.

– Знаю. Я как-то спросила, что это за дела.

– И что она ответила?

– Сначала она вроде как рассмеялась и сказала, что в ее поместье живет множество зависящих от нее людей, о которых нужно заботиться – так же как тебе о своих. А потом еще сказала, что у нее есть собака, только она уже совсем старая и будет страшно скучать без нее. Ее зовут Миссис Кастард, только это мальчик, а не девочка.

Господи помилуй, подумал Джем. Выходит, она вернулась в пустой дом, где ее никто не ждет, кроме старой собаки, которая скучает без своей хозяйки! У него внезапно перехватило дыхание. Ощущение было такое, будто его ударили в солнечное сплетение.

Наверное, у него изменилось лицо, потому что он заметил обеспокоенный взгляд дочери.

– Не расстраивайся, папа, – ласково сказала Юджиния. – Ты никогда не останешься один… даю тебе слово. Когда я вырасту, у меня будет свой дом, и я заберу тебя к себе.

Боже милостивый, какой же он идиот! Нет… хуже, чем идиот! Он ведь любит Гарриет! А если он любит ее, то зачем позволил ей вернуться в свой пустой, одинокий дом, где ее никто не ждет, кроме одряхлевшего пса?

Даже если…

Джем, вздрогнув от неожиданно пришедшей ему в голову мысли, посмотрел на Юджинию – и вдруг понял одну вещь, настолько простую, что сам изумился, как это раньше не приходило ему в голову.

Постоянная боль в сердце, от которой у него, казалось, ныли даже кости, – это было гложущее его чувство вины. Он обвинил Гарриет в том, что она обманывала его. Но на самом деле обманщиком был он сам…