Тот прижал его к каменной стене и вгляделся в глаза.

Огонек смотрел на него спокойно и устало. Как бы спрашивая: что дальше? Ты меня не убил. Теперь уже не убьешь.

— А тебя… кто сделал таким? — голосом, в котором смешались ненависть, тоска и восхищение, спросил Меняющий Облик.

— Каким — таким?

— Отчаянным…

— Сердце, наверное.

— А кровь эсса — холодным и равнодушным?

— Разве? Эльо-дани говорил мне, что я слишком горяч.

— Да ну? Впрочем, да… детей ты защищал хорошо… Ты хочешь помочь всем беднякам Асталы на свой лад?

— Да, я этого хотел бы… А разве ты не хотел бы, чтобы твое имя произносили с любовью?

Кайе посмотрел искоса.

— Еле дышишь, но язык у тебя ядовитый! Если хочешь знать, мне жаль этих детей. Но Солнечный камень — охрана поселений от огней тин и еще всякого. А этот… хотел украсть и продать.

— Но он ребенок. А если бы девчонка бросилась к тебе за помощью, как бросилась ко мне, приняв за одного из вас, ты тоже пожалел бы?

— Убил бы на месте.

— Какая странная жалость…

— Странная? Кому они нужны? Нищие — значит, ничего не умеют. Мать их — игрушка рабочих на Атуили. Таким лучше умереть молодыми… сразу.

— Вы решаете, кому жить, кому умереть?

— А ты ешь мясо, не думая о зверях, которым оно принадлежало! — ощетинился весь.

— Так люди — не звери!

— Да ну?! Пусть. Зато те, кто живут, ни в чем не нуждаются, понимаешь? На дикарей посмотри! Хочешь так?!

— А если бы лучший друг твой был из низов?

— Ребенок ты… говоришь глупости. Это невозможно, — голос его напряженным стал.

— Отчего же? С пылью не дружат?

— Ты и впрямь дурак. Все время удерживать пламя… а потом случайно убить подобного друга — вот это правильно, по-твоему! Мы и без того защищаем их от леса. И от себя. Любой… сильный способен уничтожить их, не желая того. Или желая — если станут на пути. Я устал объяснять тебе это!

— Не объясняй. Тебе ведь неприятно думать о такой… мелочи.

— А тебе часто приходилось думать о других? — Кайе поднял голову, посмотрел. — Ты всё знаешь о других?

— Я ничего не знаю. Ты сам сказал — без памяти лучше. Да, ничто не мешает… смотреть.

— Эсса тоже любят смотреть. Свысока. А не слушать свою и чужую кровь. Зря я возился с тобой!

— Наверное, зря. Тебе ведь пришлось испачкать хорошую одежду.

Оборотень выдохнул резко, черты лица исказились.

— Конечно! Прав был Къятта… прав! — он с силой ударил кулаком по камню.

— Ну, так сделай, как говорит твой замечательный брат и покончи с этим. В конце концов, рано или поздно ты все равно сломаешь свою очередную игрушку.

— Какая же ты сволочь… — он сжал кулаки так, что из ладоней пошла кровь — ногти были острыми. Кажется, он ни в чем не знал меры. С чего он будет жалеть чужую жизнь и чужое тело, если так относится к своему? Но мысль была мимолетной.

А ладони заболели, словно сам сделал то же. Огонек ничего не ответил. Понятия не имел, что говорить. Он смотрел в небо.

Долго никто не трогал его. Мальчик начал засыпать, и видел во сне, что остался один — айо оставил его. Огоньку стало легко и чуточку пусто. Он ахнул, проснувшись в воздухе — его извлекли из каменной чаши.

Скосил глаза на рану — она выглядела поджившей, почти не болела. И даже лицо можно было тронуть, не опасаясь. Огонек потянулся было к лежащим неподалеку лохмотьям, но убрал руку. Изодранные тряпки. Да еще все в крови. И не сможет он одеться сейчас. Взглянул на одежду оборотня. Тоже невесть что… все цело, но в крови и мокрое.

— Ну и вид у тебя будет… — не удержался подросток, словно вселился кто в Огонька. Ядовитый, отчаянный. — Мокрая кошка…

— Верно, — низким и мягким голосом проговорил юноша, склоняясь к лицу Огонька. Мальчик подумал — его точно ударят, невольно зажмурился. Кайе взял Огонька за запястья. Вроде и не сжимал, а словно из металла пальцы — не шевельнуть кистью. И, с закрытыми глазами, обронил:

— Ничего, мокрые — они смешные, не страшные…

Не договорил. Его подхватили и перекинули через седло. Намеренно грубо.

— Ааа!.. — он вскрикнул от боли, но тут же умолк, закусив губу.

— Не нравится? — Кайе спросил с насмешкой. — Любишь втыкать колючки в других, а самому — никак?

— Я никому не люблю делать больно. Но я умею терпеть.

— Да неужто?? Не любишь делать?? Да ты прямо наслаждаешься этим!

— Что ты от меня хочешь?

— Чтоб ты сдох!!! — заорал тот, напугав грис, и едва удержав их.

— Это желание тебе легко исполнить, Дитя Огня… — тихо сказал подросток.

— Представь себе, труднее, чем тебе кажется! — отозвался Кайе, придерживая мальчишку, чтобы тот не грохнулся наземь. — Я хотел… Амаута!