Эш продолжал яростно спорить, но он знал, что мы правы. Нас всех сломило то, что случилось, но факт остается фактом: Ханне оставалось винить только себя. И хотя мы все друзья, в «Баббингтоне» дружба имеет четко очерченные границы, и никто не станет жертвовать собой.

В комнате царило полное уныние. Зазвонил телефон – это была Ханна. Она еще только произнесла мое имя, но в голосе ее звучала такая боль, что я сразу же сказал: «Я иду».

– Нам придется вернуться к нашим баранам, – мрачно сказала Люси. – Мы не можем себе позволить впустую потратить все утро. Нужно очень много сделать к завтрашнему дню.

Мы все издали стон, но ничего не попишешь: «Баббингтон Боттс» неумолимо стремится вперед. Мы договорились, что трое пойдут пахать, а я присоединюсь к ним как можно скорее. Честно говоря, я испытал облегчение, когда покинул их. Однако войдя в комнату Ханны и увидев, как она сердито пинает свою корзину для бумаг, я снова приуныл.

– Ублюдок, – зарычала она при виде меня. Мои брови приподнялись от удивления. – Не ты. Ублюдок Кен Сазерленд. Ублюдок!

Вот оно что. Ублюдок Кен Сазерленд – так все его и называли – был магнатом, распоряжавшимся недвижимостью фирмы. Он делал деньги, сдавая квартиры – кстати, очень приличные – молодым сотрудникам. Ханна полагала, что тем, кто их снимает, гарантируется регулярное повышение зарплаты. Она снимала у Сазерленда квартиру уже пять лет. Ей так там нравилось, что однажды она спросила Сазерленда, не может ли купить у него эту квартиру. Он так хохотал, что слышно было в отдаленных уголках «Баббингтона».

– Что случилось?

Ханна перестала расхаживать по комнате и сердито на меня взглянула.

– Итак, я тут одна, и мне совсем хреново. Во-первых, я потеряла работу, во-вторых, мне, вероятно, никогда не найти другую, где бы меня не водили на помочах. – Я улыбнулся, но она поджала губы, и я сразу сделал серьезное лицо. – А тут еще является Ублюдок Кен Сазерленд – он, дескать, знает, что случилось, и что мне, пожалуй, лучше бы съехать с квартиры. На следующей неделе, пропади оно все пропадом! – Она так поддала ногой корзину, что та отлетела к стенке. – Ублюдок! – завопила Ханна. – Когда я буду съезжать, то заявлю, что квартира «непригодна для проживания»!

– Ну, по крайней мере, это отвлекло тебя от мыслей об увольнении, – заметил я.

У Ханны в буквальном смысле глаза вылезли из орбит – я никогда раньше не видел ничего подобного.

По моему собственному опыту, одна из реальных проблем, с которыми сталкивается мужчина – это неспособность сказать то, что нужно, когда он присутствует при эмоциональном взрыве женщины. Подставить грудь, на которой она может выплакаться – это не проблема. Но вот когда она поднимает залитое слезами лицо и спрашивает: «Что же мне делать?», – вам хочется пожать плечами и ответить: «Я не знаю. Зачем ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать? Давай лучше обсудим вчерашний матч».

– По крайней мере это отвлекло меня от мыслей об увольнении? – В ее голосе послышались истерические нотки. – Это сказано мне в утешение?

Не говори «да», не говори «да», только не говори «да»!

– Нет, – спокойно ответил я. Уф!

– Потому что это меня не утешило, Чарли, не стану кривить душой.

Я знал, что очень важно никого не обвинять.

– Послушай, Ханна, ты просто вымещаешь свой гнев на мне, что вполне понятно…

– Прости, если я тебя обидела, Чарли, но моя жизнь погублена. ПОГУБЛЕНА К РАЗЭТАКОЙ МАТЕРИ, ТЫ ПОНЯЛ? – Когда я начал медленно приближаться к Ханне в попытке утихомирить ее, она схватила со стола первое, что попалось под руку – пресс-папье. Я отступил, рассудив что лучше мне находиться на некотором расстоянии – на случай, если я опять ляпну что-нибудь не то.

– Ханна, я знаю, сейчас кажется, что все так плохо – хуже некуда. Но бывают вещи и похуже, – сказал я и сразу же пожалел: я не мог придумать ни одной.

– Например? – Она перекладывала пресс-папье из одной руки в другую, как это делает толкатель ядра.

Неужели от всех мужчин так же мало толку в подобных ситуациях, как от меня? Я взглянул на плакат с «Осьминожкой» [44] и вспомнил, сколько мы спорили о Джеймсе Бонде. «Роджер Мур [45] – дает самое правдивое изображение мужского характера, какое только бывает, – всегда настаивала Ханна. – Одно движение брови передает всю гамму эмоций мужчины».

– Э-э… э-э… По крайней мере, у тебя свои зубы.

– Зубы? – повторила она, весьма озадаченная.

– Ну да, свои, а не металлические.

– Металлические? Ты что, совсем с ума сошел? Я кивком указал на плакат, и она повернулась.

Потом с воплем: «Долбаный Ублюдок Кен Сазерленд!» запустила в него пресс-папье. Оно угодило в то место, где были цифры «007».

Ханна взглянула на меня, лицо ее пылало.

– Это так несправедливо! Почему это случилось со мной?

Я не стал говорить, что она сама во всем виновата, – сочтя, что разумнее будет промолчать.

– Я знаю, что ты хотел сказать, – произнесла она уже более спокойно. – Я сама во всем виновата. Это мне известно. И все-таки я не понимаю, как такое могло получиться.

– Это очень сложная сделка, – ответил я. – Не так уж трудно что-то проглядеть.

– Что-то столь важное? Я так не думаю. И ведь речь идет обо мне, Чарли, а не о тебе. – Да что они все, сговорились? – Я всегда сто раз проверяю перед тем, как выйти из дома, надела ли я нижнее белье одинакового цвета – на случай, если попаду под машину.