Ферфаксовъ, стоя, спалъ и тяжело очнулся, когда въ ставшiе уже привычными далекiе шумы вошелъ вдругъ совсмъ близкiй короткiй стукъ двери. Ферфаксовъ открылъ глаза. Одно мгновенiе онъ не могъ сообразить, гд онъ и почему стоитъ въ глухомъ пустынномъ переулк. Но сейчасъ же съ охотничьею быстротою къ нему вернулась память. Было еще темно, но уже чувствовалось приближенiе утра.

Полковникъ вышелъ изъ дома. Онъ прошмыгнулъ мимо Ферфаксова и направился къ воротамъ. Ферфаксовъ тнью послдовалъ за нимъ.

Фонари въ мстечк были погашены. Въ сумрак ночи покоились прямыя улицы. Полковникъ прошелъ черезъ рыночную площадь и сталъ спускаться къ Сен по широкой алле между зацвтающихъ каштановъ. Онъ вышелъ на набережную и пошелъ вдоль рки.

Нордековъ направлялся къ извстной ему глыб цемента, торчавшей на самомъ берегу надъ водою. Когда то тутъ хотли строить что то, или, можетъ быть, везли и обронили большой кусокъ цемента и онъ такъ и остался надъ водою. Это было излюбленное мсто удилыциковъ. Мысль Нордекова работала съ поразительною ясностью и онъ вспомнилъ объ этой глыб: — «самое удобное мсто».

Нтъ ничего хуже, какъ не дострлиться. Это удлъ мальчишекъ. He дострлиться — это быть смшнымъ. Надо лчить — а гд средства на это леченiе?… Да и надо устроить такъ, чтобы и хоронить не пришлось. Хоронить тоже дорого. He по бженскимъ средствамъ умирать. Полковникъ сядетъ на глыбу спиною къ рк. Отъ толчка, что будетъ при выстрл, онъ потеряетъ равновсiе и упадетъ въ воду. Тутъ достаточно глубоко. Теченiе подхватитъ его тло. Если бы онъ не дострлился, раненый онъ утонетъ. Тло его когда то найдутъ… Да и найдутъ ли?… Сколько гибнетъ тутъ народа, и тла ихъ никогда не находятъ.

Полковникъ взобрался на глыбу и слъ лицомъ къ рк. Разсвтъ наступалъ. Въ голубой дымк тонулъ противоположный берегъ. Онъ былъ въ садахъ. Вдоль рки шла широкая аллея высокихъ старыхъ платановъ. За ними скрывались богатыя дачи. Рка неслась гладкая, не поколебленная втромъ. Изрдка плеснетъ у берега большая рыба, сверкнетъ серебрянымъ блескомъ взволнованиой воды, и опять ровная срая простыня стелется мимо, и не видно, течетъ рка, или стоитъ неподвижно, какъ длинная заводь. У цементнаго обрубка росла трава. Далеко за Сенъ-Клу гудлъ и шумлъ проснувшiйся, неугомонный городъ.

Свтало. Вдоль по рк потянуло прохладнымъ втеркомъ. Чуть зарябило воду, но сейчасъ же она успокоилась. Рка стала глубокой, холодной, зеленой и прозрачной, какъ расплавленное бутылочное стекло.

«Хорошо… А жить нельзя… Какъ жить?… Совсмъ и навсегда безъ Родины?… Какъ красиво это утро… И Сенъ-Клу… He напрасно это мсто такъ любили и Наполеонъ и Императрица Евгенiя… Императрица Евгенiя?… Прожить девяносто лтъ и только сорокъ изъ нихъ быть счастливой!.. Пережить позоръ сдачи въ плнъ пруссакамъ мужа… Смерть въ англiйскихъ войскахъ въ далекой колонiальной войн въ Африк сына, едва ли не убитаго тми самыми англичанами, кому онъ предложилъ свою прекрасную молодую жизнь… Она пережила все это… Скиталась на яхт, жила на чужбин, отвергнутая Родиной. Пережила свою необычайную красоту, свою любовь, свою гордость, счастье и все жила, ожидая, когда приберетъ ее Господь… Вкъ другой… Сильне что ли были тогда люди?.. Врйли по иному?.. Въ Сенъ-Клу былъ счастливъ съ Жозефиною Наполеонъ… Тоже, сколько пережилъ! Московское пораженiе, гибель армiи. Отреченiе отъ престола. Ватерлоо… Святая Елена… А вотъ все жилъ… Катался верхомъ, гулялъ подъ надзоромъ ненавистныхъ ему людей, а съ собою не кончилъ… Писалъ мемуары. Игралъ въ карты… Говорятъ, любилъ кого то позднею любовью. Мучился отъ тяжкой болзни. Совтовался съ докторами… Что же держало ихъ, былыхъ владльцевъ Сенъ-Клу, на земл?… Вра?… Наполеонъ и не врилъ… Я?… Какая же у меня вра?… Привычка и больше ничего…

Воспоминанiя, вдругъ нахлынувшiя при вид Сенъ-Клу отвлекали отъ главнаго… Если такъ думать, если это вспоминать — зачмъ и кончать съ собою?… Но жить уже нельзя было. Собственно говоря главное уже было сдлано. Записка написана. Онъ вышелъ въ неурочное время изъ дома, онъ все сдлалъ. Остается лишь пустая, такъ сказать, формальность: — засунуть револьверъ въ ротъ и нажать на спусковой крючекъ. Медлилъ. Ему вспомнилась его Леля и сынъ Шура, не Мишель Строговъ, а Шура, милый мальчикъ съ забавными вихрами на голов и съ дтскою серьезностью.

Тяжкимъ усилiемъ воли все это прозналъ. Зачмъ? Корабли сожжены и нтъ возврата… Онъ уже не самоубiйца, но приговоренный къ смерти. Никто не можетъ помиловать его, или замнить казнь каторжными работами. Да вдь каторжне того, что онъ, и вс они, длаютъ, и не придумаешь, ибо безцльно, безсмысленно, а, главное, — безконечно…

Если теперь это отмнить — ко всему этому прибавится еще не дострлившiйся самоубiйца… Пора…

Полковникъ повернулся спиною къ рк. Все время искусно скрывавшiйся отъ него Ферфаксовъ съ охотничьею ловкостью прислъ за кустами.

Полковникъ точно въ какомъ то раздумьи вынулъ изъ кармана пальто револьверъ и взвелъ курокъ.

Онъ какъ бы ощутилъ вхожденiе холоднаго дула въ ротъ, отвратительное прикосновенiе тяжелаго металла къ зубамъ, потомъ толчекъ, мгновенную боль… А дальше?…

Не все ли равно?

Полковникъ приподнялъ руку съ револьверомъ, услся поудобне, чуть откинулся назадъ… Онъ помнилъ, что ему надо непремнно упасть въ воду…

Bee, что было потомъ, показалось ему сномъ. Такъ только во сн бываетъ: — вдругъ въ черноту небытiя точно какое то окно откроется. И тамъ свтъ. Новая какая то жизнь. Невроятныя приключенiя. Надолго ли? Такъ случилось и сейчасъ. To, что было — кончилось. He стало виллы «Les Coccinelles», и не надо было ходить въ экспортную контору.