И когда вс эти образы прошедшей жизни — умершій младенецъ, погибшая жена, подлый другъ, исчезнувшее богатство — постепенно одинъ за другимъ проносились передъ его напряженнымъ воображеніемъ, какъ яснлъ и постепенно прочищался густой слой тумана, тяготвшаго надъ его душою! Въ какомъ чистомъ и яркомъ свт видлъ онъ теперь это невинное созданье, полное безпредльной любви и готовое ради него на всякія жертвы! О, почему бы ему не любить ее такъ, какъ онъ любилъ своего сына! И почему бы — о Боже мой! — почему бы ему не потерять ихъ сразу и не положить вмст въ одной и той же ранней могил!

Свтъ бжалъ отъ него, и гордый старикъ — онъ все еще былъ гордъ — махнулъ на него рукой безъ ненависти и презрнія! Онъ не имлъ нужды ни въ сожалніяхъ людей, ни, тмъ боле, въ равнодушіи ихъ; въ томъ и другомъ случа онъ самъ бжалъ отъ свта, гд не было приличной для него роли. Никто бы не могъ сочувствовать ему или быть товарищемъ его несчастья, никто, кром единственной особы, которую онъ самъ же удалилъ отъ себя. Какъ и о чемъ бы онъ сталъ съ нею разсуждать въ эту тяжкую годину нищеты, или какъ бы она стала его утшать, онъ не зналъ, онъ не старался знать; но онъ былъ убжденъ въ томъ, что ея врность и любовь не могли утратить живительной силы. М-ръ Домби, былъ убжденъ, что теперь-то именно, больше чмъ когда либо, она любила бы его всми силами своей души, это было въ ея натур, и видлъ м-ръ Домби натуру своей дочери такъ же ясно, какъ видлъ небо надъ своей головой.

Этотъ переворотъ, сначала тихій, медленный и едва замтный, началъ возникать въ немъ еще съ той поры, какъ онъ получилъ письмо отъ ея молодого супруга, и уврился, что ея нтъ больше въ доступныхъ для него предлахъ. И между тмъ онъ былъ еще такъ гордъ на развалинахъ своей финансовой славы, что, если бы онъ заслышалъ ея голосъ въ смежной комнат, онъ не вышелъ бы къ ней на встрчу. Если бы онъ увидлъ ее на улиц и подмтилъ ея взоръ, только одинъ взоръ, исполненный однако безпредльной любви, онъ прошелъ бы мимо нея съ своимъ холоднымъ, неприступнымъ лицомъ, и ни за что, по крайней мр, первый не ршился бы заговорить, хотя бы посл его сердце надорвалось отъ печали. Но какъ ни были сначала бурны его мысли, какъ ни страшенъ былъ его гнвъ по поводу ея замужества, — теперь все кончилось, все прошло, и онъ даже пересталъ негодовать на ея супруга.

И онъ чувствовалъ теперь, что въ этомъ дом родились два его младенца, и что между нимъ и этими голыми стнами была связь, печальная, но слишкомъ трудная для разрыва, такъ какъ она скрплялась двойнымъ дтствомъ и двойною потерей. Онъ зналъ, что ему нужно отсюда уйти, хотя и неизвстно куда. Онъ думалъ оставить этотъ домъ съ того дня, когда это чувство впервые протснилось въ его грудь, но онъ ршился еще провести здсь ночь, и въ послдній разъ, во мрак глухой полночи, обойти вс эти опустлые покои.

Ударилъ часъ полночный, и м-ръ Домби, со свчою въ рукахъ, выступаетъ изъ своей кельи. Лстницы затоптаны, грязны, и милліоны человческихъ слдовъ переплетаются одинъ съ другимъ, какъ на обыкновенной улиц. Пусто и тихо. Нтъ въ разоренномъ дом этихъ рыночныхъ гостей, этихъ опустошителей чужихъ сокровищъ, но м-ръ Домби еще видитъ ихъ и слышитъ чуткимъ ухомъ, какъ они толкутся, жмутся, кричатъ и давятъ одинъ другого, словно на грязномъ толкучемъ рынк, доступномъ для жадной и голодной черни, — слышитъ все это м-ръ Домби и не можетъ понять, какъ онъ перенесъ эту злую насмшку судьбы, онъ, который еще такъ недавно былъ недоступенъ ни для кого въ своемъ раззолоченномъ чертог! Удивительно, непостижимо! A гд же, въ какомъ углу міра, носится теперь легкая поступь невиннаго созданія, которое тоже въ былое время ходило взадъ и впередъ по парадной лстниц? — М-ръ Домби идетъ впередъ, идетъ и плачетъ.

Но вотъ онъ почти видитъ эту легкую поступь дтской ноги. Онъ останавливается, обращаетъ взоръ на потолочное окно, — и вотъ она, вотъ эта дтская фигура съ его младенцемъ на рукахъ, котораго она несетъ наверхъ, услаждая свой и его путь колыбельною пснью. Еще мгновенье, — и опять та же фигура, но уже одна, съ болзненнымъ лицомъ, съ растрепанными волосами, съ отчаяніемъ въ заплаканныхъ глазахъ; тихо и нершительно взбирается она на крутую лстницу, оглядываясь назадъ въ тщетной надежд уловить сострадательный взоръ отца! Впередъ, м-ръ Домби!

И долго блуждалъ онъ по этимъ комнатамъ, которыя еще недавно были такъ роскошны, a теперь и наги, и печальны, и пусты. Все перемнилось, думаетъ онъ, даже объемъ и фигура его чертога. Здсь, какъ и тамъ, везд и везд, слды человческихъ ногъ, везд и везд сумятица и давка, которую еще слишкомъ ясно слышитъ м-ръ Домби своимъ чуткимъ ухомъ. Впередъ, м-ръ Домби!

Но теперь онъ началъ серьезно бояться за свой мозгъ, и кажется ему, что между его мыслями потеряна всякая связь, какъ и между этими безчисленными слдами, что онъ путается больше и больше въ лабиринт фантастическихъ видній, что онъ, однимъ словомъ, сходитъ съума. Ничего, м-ръ Домби, впередъ и впередъ!

Онъ не зналъ — даже этого не зналъ — въ какихъ комнатахъ она жила, когда проводила здсь свое одинокое дтство. Онъ поднялся выше однимъ этажомъ. Въ одно мгновеніе тысячи разнородныхъ воспоминаній зароились въ его отуманенной голов, но онъ оторвалъ свой умственный взоръ и отъ измнницы-жены, и отъ фальшивыхъ друзей, — оть всего оторвалъ, чтобы видть и слышать только своихъ двухъ дтей. Впередъ, м-ръ Домби!

Онъ поднялся на верхній этажъ. Здсь, какъ и тамъ, везд и везд безчисленные слды человческихъ ногъ. Варвары не пощадили даже старой комнаты, гд стояла маленькая постель, и онъ едва отыскалъ чистое мсто, чтобы броситься на полъ подл стны. И онъ бросился, бдный, несчастный м-ръ Домби, и слезы ркою полились изъ его глазъ. Немудрено. Бывало и прежде время, когда онъ, пожимая плечами и склонивъ на грудь опущенный подбородокъ, приходилъ въ эту же комнатку въ глухой полночный часъ и проливалъ горькія слезы. Тогда, какъ и теперь, онъ бросался на голыя доски, удрученный лютою тоскою. Тогда гордый человкъ стыдился за свою слабость, и, помилуй Богъ, если бы кто-либо изъ смертныхъ провдалъ, что ему доступны человческія чувства! A теперь? Плачь теперь, гордый человкъ, вдоволь плачь, ибо никто не видитъ и не слышитъ твоихъ рыданій! И онъ плакалъ, и стеналъ, и ужасны были эти слезы и стенанія гордаго человка, злоупотребившаго своею жизнью! Назадъ, м-ръ Домби!