Съ наступленіемъ дня онъ удалился на свою половину. Онъ думалъ сегодня оставить этотъ домъ, но, разъ забравшись въ свои комнаты, не имлъ силъ оторваться отъ могучей цпи, которою былъ прикованъ къ этимъ стнамъ. Онъ откладывалъ намреніе до завтра. Наступало завтра, и онъ опять откладывалъ свое намреніе до другого дня. Каждую ночь, невдомо ни для одной человческой души, онъ выбирался изъ своей засады и блуждалъ, какъ привидніе, по опустлому дому. На разсвт каждаго дня онъ останавливался съ своимъ блднымъ лицомъ подл завшаннаго окошка и думалъ о своихъ дтяхъ. Уже теперь не одно только дитя занимало его. Онъ соединялъ ихъ въ своихъ мысляхъ, и они никогда не являлись порознь передъ его умственнымъ взоромъ.

Сильное умственное раздраженіе было для него не новостью даже передъ этими послдними страданіями. Крпкія упрямыя натуры могутъ слишкомъ долго бороться противъ всякихъ искушеній; но какъ скоро подорванъ фундаментъ, зданіе можетъ рухнуть въ одну минуту. Организмъ м-ра Домби былъ такой же развалиной, какъ и его домъ.

Наконецъ, онъ началъ думать, что ему нтъ никакой надобности идти. Онъ можетъ оставить за собой, что пощажено его кредиторами, — они пощадили бы больше, если бы онъ самъ этого хотлъ. Нтъ, разорвать связь между нимъ и этимъ опустошеннымъ домомъ — то же, что разорвать и другое послднее звено…

Онъ принимался ходить взадъ и впередъ, и тяжелая походка слишкомъ ясно была слышна въ послдней комнат ключницы, но слышна, какъ страшная поступь выходца съ того свта. Такъ, по крайней мр, казалось м-съ Ричардсъ.

Свтъ былъ очень занятъ и слишкомъ безпокоился о немъ. На бирж перешептываются, смются, клевещутъ, сплетничаютъ. Вс и каждый болтаютъ о немъ всевозможныя небылицы. Все это приходитъ въ голову м-ра Домби, и онъ измученъ до крайности. Предметы начинаютъ темнть въ его глазахъ. Все тускло и сро. Нтъ боле Домби и Сына, нтъ дтей. Объ этомъ должно подумать хорошенько завтра.

И онъ думалъ объ этомъ завтра. Неподвижный въ своемъ кресл, онъ, время отъ времени, заглядывалъ въ зеркало, и страшная картина высовывалась на него изъ этого стекла.

Это была фигура блдная, изнеможенная, страшное подобіе его самого, фигура дикая, съ полуясною мечтою, съ полусоннымъ бредомъ. То поднимаетъ она свою голову, разсматривая линіи и впадины на своемъ лиц, то опускаетъ ее опять и снова бредитъ. Фигура поднимается, встаетъ, шагаетъ, проходитъ и возвращается опять, положивъ на грудь какую-то вещь съ уборнаго стола. Теперь она угрюмо смотритъ на полъ по направленію къ дверямъ и думаетъ.

— Что, если?… Уфъ!

Если бы, думаетъ она, потекла по этой дорог кровь, дальше и дальше, здсь и въ коридор, — уфъ! — какъ долго она бы текла! Вотъ тутъ была бы лужа, тамъ струя, a тамъ опять маленькая лужа, и блдный раненый человкъ умиралъ или былъ бы трупомъ, если бы отыскали его по этому слду. Долго объ этомъ думала она и, вдругъ, поднявшись съ своего мста, начала шагать взадъ и впередъ, не отнимая отъ груди своей руки. М-ръ Домби взглянулъ на нее еще разъ и подмтилъ, что рука ея тряслась.

Теперь она думала опять! О чемъ она думала?

Вотъ она опять услась на прежнее мсто и потонула въ бездонномъ омут тусклой мысли. Въ комнат сверкнулъ лучъ, солнечный лучъ. Фигура не замтила его. Вдругъ она вскочила опять съ ужаснымъ лицомъ. Въ это мгновенье раздался крикъ — дикій, громкій, пронзительный, любящій, восторженный крикъ — рука остановилась, и мистеръ Домби увидлъ y своихъ колнъ собственную дочь!

Да это не призракъ, не мечта, не видніе, — это собственная дочь м-ра Домби, на колняхъ передъ нимъ, съ умоляющимъ взоромъ! Она зоветъ его, липнетъ къ его рукамъ, колнямъ, рыдаетъ, плачетъ!

— Папа! милый папа! прости меня, пощади, помилуй меня! Я пришла просить на колняхъ твоего прощенья! Я никогда не могу быть счастливой безъ него!

Ни въ чемъ не измнилась. Одна она въ цломъ свт не измнилась. То же лицо, тотъ же умоляющій взоръ, какъ въ давно минувшую, бдственную ночь. И еще на колняхъ передъ нимъ! и еще вымаливаетъ его прощеніе!

— Папа, о милый папа! не смотри на меня такъ странно! Я никогда не хотла тебя оставить и не думала объ этомъ, ни прежде, ни посл! Я слишкомъ была напугана тогда, и сама не знала, что длаю. Папенька, я теперь совсмъ перемнилась. Взгляни на меня, видишь, я раскаиваюсь! Я знаю свою вину! Я теперь лучше понимаю свои обязанности! О папенька, не отринь меня или я умру y твоихъ ногъ!

Онъ задрожалъ и зашатался въ своемъ кресл. Онъ чувствовалъ, какъ ея руки обвились вокругъ его шеи, какъ ея лицо прильнуло къ его лицу, какъ ея мокрая щека прижималась къ его впалой щек; онъ чувствовалъ, о, какъ глубоко онъ почувствовалъ…

И на сердц, едва не сокрушенномъ, лежало теперь дикое лицо м-ра Домби. Флоренса рыдала.

— Папенька, милый папенька, я уже мать. Мой ребенокъ скоро будетъ звать Вальтера именемъ, которымъ я тебя зову. Когда онъ родился, когда въ моей груди забилось материнское чувство, я поняла, милый папа, что я сдлала, оставляя тебя. О, прости меня ради всего, что есть святого на земл! Скажи, милый папа, что ты благословляешь меня и моего младенца!