— Нтъ, — шептала Алиса своей постительниц, — нужда, труды, порокъ, угрызенія совсти, буря внутри и буря снаружи истощили мои силы, и желзное здоровье разстроилось въ конецъ. Мн не долго жить. Я здсь лгу иной разъ, думая, что мн хотлось бы еще немного пожить для того только, чтобы показать, какъ я умю быть благодарной. Это, конечно, слабость, и она скоро проходитъ. Пусть будетъ такъ, какъ есть. Лучше и для васъ, и для меня.

Это ли та женщина, которая нкогда въ ненастный и бурный вечеръ сидла подл камина, вызывая на бой судьбу со всми ея ужасами? Злоба, мщеніе, отвага, буйство — прощайтесь съ своей жертвой: наступилъ ея конецъ!

М-съ Виккемъ, назвонившись вдоволь около медицинскаго стола, достала, наконецъ, какую-то микстуру. Затмъ, подавая пить, она завинтила свой ротъ, прищурила глаза и покачала головой, выражаясь, такимъ образомъ, опредленно и ясно, что никакія пытки не заставятъ ее проболтаться насчетъ безнадежнаго положенія паціентки.

— Сколько прошло съ той поры, — сказала Алиса, — какъ я приходила къ вамъ послдній разъ извстить о погон, которую я устроила?

— Слишкомъ годъ, — отвчала Гэрріетъ.

— Слишкомъ годъ! — повторила Алиса задумчивымъ тономъ. — И прошли цлые мсяцы, какъ вы перенесли меня въ это мсто?

— Да.

— Перенесли силою своей доброты и великодушія. Перенесли меня! — говорила Алиса, закрывая рукою свое лицо. — Ваши женствениыя слова и взоры, ваши ангельскіе поступки сдлали меня человкомъ!

Гэрріетъ наклонилась надъ нею и старалась ее успокоить. Немного погодя, Алиса, продолжая закрывать рукою свое лицо, изъявила желаніе, чтобы позвали къ ней ея мать.

— Мать, скажи ей, что ты знаешь.

— Сегодня, моя лебедушка?

— Да, мать, — отвчала Алиса слабымъ, но вмст торжественнымъ голосомъ, — сегодня!

Старуха, взволнованная, по-видимому, угрызеніемъ, безпокойствомъ или печалью, приковыляла къ постели по другую сторону отъ Гэрріетъ, стала на колни, чтобы привести свое чахлое лицо въ уровень съ одяломъ, и, протянувъ свою руку къ дочерниному плечу, начала:

— Дочка моя, красотка…

Великій Боже! Что это быль за крикъ, вырвавіиійся изъ груди старухи, когда она взглянула на развалину тла, лежавшаго на этомъ болзненном ь одр!

— Перемнилась твоя красотка, матушка, давно перемнилась! — сказала Алиса, не обращая на нее своихъ глазъ. — Безполезно тужить объ этомъ теперь.

— Дочка моя, — продолжала старуха, — скоро оправится, встанетъ и пристыдитъ ихъ всхъ своими прекрасными глазами.

Алиса обратила грустную улыбку на Гэрріетъ, пожала ея руку, но не сказала ничего.

— Встанетъ она, говорю я, — повторяла старуха, длая въ воздух грозный жестъ своимъ кулакомъ, — и пристыдитъ ихъ всхъ своими прекрасными глазами… вотъ что! Пристыдитъ, говорю я, и всхъ ихъ… да!.. Оттолкнули мою дочку, отринули, вышвырнули, загнали; но есть y ней родство — охъ, какое родство! — и она могла бы имъ гордиться, если бы хотла! Да, славное родство! Тутъ не было пастора и обручальныхъ колецъ, но родство заключено, и не сломать, не уничтожить его злымъ людямъ! Покажите мн м-съ Домби, и я вамъ укажу первую двоюродную сестрицу моей Алисы!

Жгучіе глаза больной, обращенные на Герріетъ, подтвердили истину этихъ словъ.

— Какъ? — кричала старуха, страшно мотая головой, которая хотла, какъ будто, выскочить изъ грязнаго туловища. — Я стара теперь, безобразна, видите ли, a бывали встарину праздники и на моей улиц! Состарили меня не годы, a всего больше эта проклятая жизнь и привычки. Но и я была молода, хороша была, и посмотрли бы вы, какъ ласкали меня въ старые годы! Разъ прибыли въ нашу сторону отецъ м-съ Домби и его братъ, веселые джентльмены; оба они умерли, Господь съ ними! охъ, какъ давно умерли! Братъ, который былъ отцомъ моей Алисы, умеръ прежде. Они зазжали къ намъ изъ Лондона, и нечего сказать, весь народъ любовался на нихъ, a они любовались на меня… вотъ какъ бывало въ старые годы!

Она приподняла немного свою голову и обратилась къ дочерниному лицу, какъ будто воспоминанія молодыхъ лтъ привели ее невольно къ воспоминанію о своей дочери.

— Они оба были похожи другъ на друга, какъ дв капли воды, — кричала старуха, — однихъ лтъ, одинаковаго нрава, и разницы между ними, если не ошибаюсь, былъ только одинъ годъ. О, если бы вы видли, какъ моя Алиса тогда сидла рядкомъ съ дочерью другого джентльмена — я это видла и никогда не забуду! Он были точь въ точь, какъ родныя сестры, несмотря на разницу въ своихъ платьяхъ и привычкахъ. О, неужто прошло это сходство! Неужто только одна моя дочь измнилась и пропала!

— Вс мы, матушка, измняемся и пропадаемъ, каждая въ свою очередь, — сказала Алиса.

— Очередь! Зачмъ же такъ рано пришла очередь моей дочери, a не ея! Ея мать измнилась, это правда, и превратилась, съ позволенія сказать, въ такую же хрычовку, какъ я, прости Господи; но и она была красавицей встарину. Что такое я сдлала противъ нея? Неужто она д_у_р_и_л_а меньше, чмъ я? Не меньше и не лучше, a вотъ только моя, одна только моя дочка захворала и зачахла.

И вдругъ, испустивъ пронзительный крикъ, она бросилась въ ту комнату, откуда пришла, но немедлеино воротилась опять, подковыляла къ Гэрріетъ и сказала: