Она поблагодарила опять отъ чистаго сердца и пожелала ему покойной ночи.

— Очень вамъ благодарна, м-ръ Морфинъ. Я не прямо домой. Мн надобно еще сдлать визитъ. Не угодно ли вамъ пожаловать завтра?

— Съ большимъ удовольствіемъ; завтра я приду. A между тмъ я подумаю, какъ лучше взяться за ваши дла. Вы, конечно, сами будете думать о нихъ, милая Гэрріетъ, и… и… могу ли надяться, что въ связи съ ними подумаете немножко и обо мн?

Онъ проводилъ ее до кареты, стоявшей y вороть. Не будь его хозяйка глуха, какъ тетеревъ, она бы пременно услыхала бы, какъ м-ръ Морфинъ, взбираясь къ себ наверхъ, бормоталъ про себя, что вс мы исчадія привычки, и что самая скверная привычка — оставаться до старости холостякомъ.

Онъ взялъ віолончель, лежавшую на соф между двумя стульями, и услся на свое прежнее сдалище, не спуская глазъ съ порожняго стула, который стоялъ передъ нимъ. Инструментъ не замедлилъ издать звуки нжные, патетическіе и сладостные до чудовищной степени совершенства; но эта музыкальная экспрессія ровно ничего не значила передъ выраженіемъ, которое м-ръ Морфинъ сообщилъ своему лицу, умиленному и разнженному до того, что онъ не разъ принужденъ былъ прибгать къ обычному врачеванію капитана Куттля и растирать свой носъ рукавомъ изношеннаго сюртука. Но мало-по-малу лицо его прояснилось, глаза осмыслились, и віолончель начала издавать гармоническіе звуки одной изъ національныхъ псенъ, гд важнйшую роль играетъ, такъ называемый, "гармоническій кузнецъ", который нсколько сродни камаринскому мужику. Эта псенка повторилась нсколько разъ сряду, и віолончель, въ связи съ порожнимъ стуломъ, оставалась до глубокой полночи единственнымъ товарищемъ стараго холостяка.

Когда Гэрріетъ оставила жилище м-ра Морфина, кучеръ ея наемной кареты принялся разъзжать по грязнымъ переулкамъ и закоулкамъ одного изъ лондонскихъ предмстій, пока, наконецъ, не выхалъ на какую-то площадку, гд торчало нсколько старыхъ домовъ, расположенныхъ между садами. Здсь онъ остановился y одной садовой калитки, и Гэрріетъ, очевидно, привыкшая къ этимъ путешествіямъ, вышла изъ кареты.

Вскор на звонъ колокольчика явилась женщина пожилыхъ лтъ, съ унылымъ и болзненным ь лицомъ, съ глазами, поднятыми кверху, и съ головою, опущенною внизъ. При вид Гэрріетъ, она сдлала болзненный книксенъ и черезъ садъ провела ее въ домъ.

— Здравствуйте, м-съ Виккемъ. Какъ ваша больная? — спросила Гэрріетъ.

— Плохо, матушка, плохо. Я ужасно боюсь. Она, видите ли, сударыня, съ нкоторыхъ поръ напоминаетъ мн Бетси Джанну моего дяди, — заключила м-съ Виккемъ, испуская болзненный вздохъ.

— Въ какомъ отношеніи? — спросила Гэрріетъ.

— Да во всхъ, матушка. Разница лишь та, что Бетси Джанна умирала ребенкомъ, a эта ужъ большая.

— Но вы сказали мн прошлый разъ, что ей гораздо лучше. Стало быть, еще можно надяться, м-съ Виккемъ.

— Не говорите, матушка. Надежда хороша для тхъ, кто не видалъ кручины въ своей жизни, a я на своемъ вку довольно натерплась и наглядлась всякой всячины, сударыня моя. О, вы еще не знаете, что такое всякая всячина: это, съ позволенія сказать, такая подлая вещь, что Боже упаси!

— Вамъ надобно стараться быть веселе.

— Благодарю васъ, матушка. Если бы еще и оставалась какая веселость въ моей голов, — вы извините, что я откровенничаю, — такъ я потеряла бы ее въ одни сутки въ этомъ скаредномъ мст. Скука такая, хоть бги изъ дому! Впрочемъ, я никогда не видала красныхъ дней. Одно житье въ Брайтон за нсколько лтъ передъ этимъ укоротило, я думаю, мою жизнь на цлый десятокъ годовъ.

Въ самомъ дл, это была та самая м-съ Виккемъ, которая въ старые годы замнила бдную Полли въ званіи няньки маленькаго Павла, и которая подъ благодатной кровлей м-съ Пипчинъ дйствительно натерплась всякой всячины. Превосходная старая система, утвержденная на древнйшемъ похвальномъ обыча удалять отъ общества скучнйшихъ и безполезныхъ членовъ, назначая имъ весьма комфортныя должности филантропическаго свойства, доставила м-съ Виккемъ возможность утвердиться и усовершенствоваться въ званіи сидлки и вмст няньки, въ званіи, которое, какъ нарочно, изобртено для ея особы.

Склонивъ голову на одну сторону и поднявъ свои глаза къ потолку, м-съ Виккемъ провела ночную постительницу наверхъ въ чистую, опрятную комнату, смежную съ другою, гд стояла постель, освщенная тусклою лампадой. Въ первой комнат безсмысленно сидла грязная, безобразная старушенка, глазвшая на улицу черезъ открытое окно. Во второй лежала въ постели фигура, или точне, тнь той фигуры, которая нкогда въ зимнюю ночь презрла дождь и бурю, чтобы, посл продолжительнаго путешествія, бжать въ отдаленное предмстье для изъявленія своего бшенаго негодованія. Невозможно было бы угадать въ ней ту самую женщину, если бы не черные длинные волосы, разбросанные по безцвтнымъ и мертвеннымъ щекамъ.

— Не поздно ли я пришла, Алиса? — сказалъ кроткій голосъ постительницы.

— Поздно, какъ всегда, но слишкомъ рано для меня.

Гэрріетъ сла подл постели и взяла ея руку.

— Вамъ теперь лучше?

М-съ Виккемъ, стоявшая насупротивъ, какъ безотрадное привидніе, ршительно и самымъ отрицательнымъ способомъ покачала головой.

— Какая до этого нужда! — отвчала Алиса, стараясь улыбнуться. — Лучше или хуже, — все равно. Можетъ быть одинъ день разницы, не боле.

М-съ Виккемъ, какъ серьезный характеръ, поспшила выразить свое полное одобреніе болзненнымъ стономъ. Затмъ, ощупавъ ноги своей паціентки, вроятно, въ надежд найти ихъ окаменлыми, она поковыляла къ столу и зазвонила цлебными пузырьками и бутылками, какъ будто желая сказать: такъ и быть, дадимъ еще микстуры для проформы.