Флоренса еще любила его, но съ нкотораго времени ея любовь начала мало-по-малу принимать какой-то странный характеръ. Думая объ отц, она представляла его не дйствительнымъ существомъ, a отжившимъ членомъ вымершаго семейства, который для нея очень дорогъ по воспоминаніямъ объ этомъ семейств. Тихая грусть, съ какой она любила память маленькаго Павла или своей матери, казалось, входила теперь частью въ ея представленія о немъ, имвшія видъ милыхъ сердцу воспоминаній, и, такимъ образомъ, отецъ, любимый ею, становился для нея неопредленною мечтою безъ всякой связи съ дйствительною жизнью, какъ образъ милаго брата, которому слдовало со временемъ достигнуть зрлаго возраста и сдлаться ея естественнымъ покровителемъ. Флоренса сама не могла отдать себ яснаго отчета въ этихъ представленіяхъ, но нтъ ничего мудренаго, если она считала своего отца умершимъ для себя: мысль о немъ всегда соединялась съ мыслью о погибщихъ надеждахъ и желаніахъ, умерщвленныхъ его холодностыо.

Такая перемна въ молодой двушк произошла незамтно для нея самой, точно такъ же, какъ незамтно перешла она отъ младенчества къ дтству и отъ дтства къ періоду полнаго расцвта женской красоты. Флоренс было почти семнадцать лтъ, когда въ своихъ уединенныхъ размышленіяхъ она мало-по-малу начала сознавать свое дйствительиое отношеніе къ окружающимъ предметамъ.

Она часто оставалась теперь наедин, потому что ея прежняя связь съ ея прекрасной матерью значительно измнилась. Во время несчастія, случившагося съ отцомъ, когда онъ лежалъ одинокій въ своей спальн, Флоренса въ первый разъ замтила, что Эдиь ея избгаетъ. Огорченная до послдней степени и не умя никакъ согласить этой холодности сь ея любовью, обнаруживающеюся при каждой встрч, Флоренса однажды вечеромъ пошла еще разъ въ ея комнату.

— Матушка, чмъ я васъ оскорбила? — сказала Флоренса, съ робостью остамавливаясь подл нея.

— Ничмъ, мой ангелъ.

— Отчего же вы перемнились ко мн, милая матушка? Вроятно, я что-нибудь сдлала: скажите, ради Бога, и я постараюсь загладить свою вину. Мн трудно сказать, съ какою скоростью я въ состояніи замтить каждую, даже малйшую перемну, потому-что я люблю вась отъ всего сердца.

— Такъ же, какь и я тебя, мой ангель, — отвчала Эдиь. — Ахъ, Флоренса, поврь мн, никогда я не любила тебя больше, чмъ теперь.

— Отчего же вы такъ часто удаляетесь отъ меня? И отчего иной разъ вы такъ странно смотрите на меня? Не правда ли, вы странно на меня смотрите?

Эдиь дала утвердительный отвтъ своими черными глазами.

— Скажите мн, отчего, и я употреблю вс средства, чтобы заслужить вашу благосклонность.

— Флоренса, — отвчала Эдиь, взявъ руку, обвивавшую ея шею, и бросая на нее такіе нжные, такіе любящіе взоры, что молодая двушка стала передъ нею на колни, — милая Флоренса, я не могу теб сказать, отчего. Не мн это говорить, и не теб слушать; но будь уврена, мой ангелъ, это должно быть такъ, a не иначе. Разв я поступала бы такъ, если бы это не было нужно?

— Неужели мы должны быть отчужденными, матушка? — спросила Флоренса, обративъ на нее испуганные глаза.

Въ безмолвныхъ глазахъ Эдии обозначился утвердительный отвтъ.

Флоренса смотрла на нее съ возрастающимъ изумленіемъ и страхомь до тхъ поръ, пока не могла больше ее видть сквозь слезы, побжавшія по ея лицу.

— Флоренса, жизнь моя! — восклицала Эдиь, — послушай меня. Я не могу больше смотрть на эту сцену. Успокойся, мой другь. Ты видишь, какъ я тверда и спокойна, a разв это ничего для меня?

При послднихъ словахъ грудь ея выпрямиласъ, глаза засверкали и голосъ сдлался твердымъ. Она продолжала:

— Не совсмъ отчужденными. Только отчасти, и притомъ лишь для виду, Флоренса, потому что въ душ я остаюсь такою же въ отношеніи къ теб, какъ прежде, какъ и всегда. Но то, что я длаю, сдлано не для меня.

— Неужели для меня, милая матушка?

— Довольно, — сказала Эдиь посл нкотораго размышленія, — довольно знать дло, какъ оно есть, и не спрашивать, почему оно такъ. Милая Флоренса, мы должны видться съ этой минуты какъ можно рже: это необходимо, это неизбжно, этого требуетъ роковая судьба. Искренность, утвердившаяся между нами, должна быть прекращена.

— Когда? — вскричала Флоренса, — о, милая матушка, когда?

— Теперь, — отвчала Эдиь?

— Неужели навсегда?

— Я не говорю этого. Я и сама не знаю. Наша дружба при лучшихъ обстоятельствахъ, могла бы сдлаться священнымъ союзомъ, благодтельнымъ для обихъ; но что выйдетъ изъ нея теперь, мн неизвстно. Я пришла сюда по такимъ дорогамъ, по которымъ никогда теперь не идти, но путь мой отсюда… я ничего не вижу… Богъ знаетъ…

Голосъ ея замеръ, и она взглянула на Флоренсу съ какимъ-то дикимъ испугомъ, который быстро перешелъ въ мрачную гордость, и вдругъ вс черты ея лица выразили гнвъ, неукротимый гнвъ, готовый разразиться при первой вспышк. И между тмъ какъ эти чувства смнялись съ неуловимою быстротой, подобно струнамъ на дикой арф, общее выраженіе гнва оставалось господствующимъ, и ничего похожаго на нжность не обрисовывалось ея позой. Она не опустила своей головы, не заплакала и не сказала, что вся ея надежда только на Флоренсу. Напротивъ, она держала голову вверхъ, готовая стать передъ нимъ лицомъ къ лицу, чтобы иоразить его смертью, Да и она бы поразила, если бы въ ея глазахъ заключалась чарующая сила.

— Матушка, — сказала Флоренса, проникнутая ужаснымъ безпокойствомъ, — есть въ васъ какая-то перемна, страшная перемна, которая сильно тревожитъ меня. Позвольте мн остаться съ вами.

— Нтъ, мой другъ, мн гораздо лучше одной, и всего мене я могу остаться съ тобою. Не спрашивай меня, но поврь, что вс эти капризы зависятъ не отъ собственной моей воли. Поврь, что въ душ я нисколько не перемнилась, хотя, быть можетъ, намъ слдуетъ казаться впредь еще больше отчужденными другъ отъ друга. Прости мн, если своимъ присутствіемъ я еще больше омрачила вашъ мрачный домъ… я здсь лишняя тнь… мн это извстно… не станемъ больше говорить объ этомъ.