Улочки попадались всякие — и узкие, по которым только-только пройти, даже тележка проедет едва ли, и широкие, где по сторонам, у самых стен, сделаны канавы для стока нечистот. По осклизлому грязному булыжнику до омерзения противно было бы пройти босиком, но по пути королю и его спутникам встречались те, кто, видно, не имел возможности обзавестись кожаной обувью, — попрошайки, самые отбросы городского общества. Еще царил закон, по которому крестьянин, продержавшись в независимом городе год, месяц и день, становился свободным. Должно быть, среди бедноты Вены таких толклось немало, поскольку этот город не принадлежал никакому сеньору.

Зато трактир оказался богатый — двухэтажный, с несколькими комнатушками для постояльцев, которые могли заплатить за подобную роскошь, с мебелью и даже посудой. Хозяин принял путников почтительно, хоть и с легкой насмешкой. Он знал цену рыцарям, возвращающимся из Святой Земли: спеси много, а в карманах свищет ветер. Взгляд его Ричарду не понравился, и он решил, что не стоит расплачиваться здесь византийским золотом. Мало ли что могут подумать…

И слуга короля, владеющий местным наречием, отправился к менялам.

Но слугам, как известно, особое разумение ни к чему. Почувствовав в кармане приятную тяжесть пусть и не своих, но доверенных ему на время больших денег, он представил себя важным человеком. Расхаживая в рядах менял, — здесь сидели сплошь крепкие мужчины с весами и коробами, в которых хранили золото, серебро и медь; за порядком приглядывали стражники, — королевский слуга надувал щеки и поглядывал высокомерно. Менялы на его взгляды не реагировали. Они никогда не зазывали клиентов. Зачем? К ним и так придут.

В Европе ходило несметное количество разнообразных денег. Их чеканили и короли, и герцоги, и графы, да еще привозили с Востока паломники и купцы — словом, разобраться во всем этом изобилии могли только весы. Монеты оценивались по весу, затем меняла высчитывал равное по стоимости количество местных монет и, конечно, свою долю. В одних городах доля эта определялась городским магистратом, в других — спросом и предложением, но в обоих случаях была невелика. Ибо каждый торговец или хозяин постоялого двора принял бы монету любого достоинства, лишь бы она была по-настоящему серебряной или по-настоящему золотой. Главное — драгоценный металл, а что там на нем написано — неважно.

— Эй, любезный, — окликнул слуга шепотом, считая, что меняла и так должен услышать, если захочет. — Во что оценишь эту монету? — и вынул византийский золотой.

Меняла взял предложенное и бросил на весы. Уравновесил чашечки. Попробовал монету на зуб, оглядел знаки, до блеска натер о свой матерчатый пояс…

— Что за монета? — спросил он.

— Поживее, любезный, — с миной благородного лорда заявил слуга. — Я спешу.

— Что за монета? — невозмутимо повторил меняла.

— Византийская номисма. Разве ты не знаешь? Должен бы.

— Тяжелая. — Флегматичный австриец передал монету соседу. — Стоит никак не меньше французского ливра.

— Больше. Ливры за последние годы измельчали, — рассмеялся сосед.

Меняла открыл короб.

— На что меняешь?

— На серебро. — Слуга поднадул щеки. — Только хватит ли у тебя монет? — Он не удержался и потряс перед глазами собеседника увесистым мешочком.

Глаза у менялы загорелись. Он еще раз осмотрел монету, прикусил ее и снова потер о кушак (за неделю материя на кушаке тяжелела, и тогда он сжигал ткань, а после выковыривал из золы несколько крупинок золота; это был его дополнительный доход). Покосился на приятно побрякивающий мешочек.

— И что у тебя там?

Королевский слуга, не желая отказывать себе в удовольствии, распустил завязки и продемонстрировал целую пригоршню золота.

Но его ожидание не оправдалось. Лицо менялы осталось каменным.

— Откуда у тебя столько золота? — только и спросил он.

— Думаю, это не должно тебя касаться, — надменно бросил англичанин.

Меняла пожал плечами:

— Возможно. Тогда это дело нашего судьи. Сам пойдешь или позвать стражу? — и кивнул на стражника, как раз вытащившего меч — поведение чужестранца ему тоже показалось подозрительным.

Слуга побледнел. Лишь теперь он понял, в какую ловушку угодил, и отвертеться было уже невозможно. На мгновение он со злобой подумал, что уж королю-то его ничто не грозит. Ну подумаешь, подержат в плену, так и угождать небось будут получше, чем папе римскому. Ну выкуп заплатит. Так он богат, как никто. Но потом англичанин представил, что сделает с ним король, если узнает об измене. Ведь рано или поздно он обретет свободу, и тогда изменнику не поздоровится.

— Пожалуйста, — спокойно ответил слуга, хотя внутри у него все оборвалось. — Мне скрывать нечего.