Нар провела пальцем по его плечу.

– У тебя не было прежде женщин?

– А... кхм!
– он смущенно хмыкнул. Вопрос застал Шута врасплох.
– Да нет... Было. Однажды Руальд решил, что мне пора стать мужчиной...

Нар хихикнула:

– И он нашел тебе шлюху.

– Не... Не совсем шлюху. Точней, вовсе не шлюху. Она была знатная дама, просто... гм... особого нраву...

– Ха!
– Нар бессовестно ухмыльнулась.
– Видать не больно-то она тебя впечатлила, - и вдруг прильнула к нему нежно щекой: - Ты же мальчик совсем...

Шут еще глубже уткнулся носом в подушку. Ему было стыдно, но в то же время так тепло на душе от этой ласки, которая неожиданно случилась в его жизни.

А ведь тогда, в первый раз, он услышал почти те же слова... 'Ох, Патрик, да ты совсем не тот, за кого себя выдаешь...'

Прервав его воспоминания, Нар потянулась и со вздохом выбралась из постели, бессовестно прихватив за собой теплое одеяло.

– Вставай, мой шут. Тебе пора идти, скоро рассвет. Ты ведь не хочешь, чтобы наша тайна стала известна всем в этом дворце?

Вернувшись к себе, Шут запер дверь на засов, чтобы никто его не потревожил, и вновь завалился спать. Он не соврал Нар, у него и впрямь был опыт общения с женщинами в приватном порядке...

Это случилось в ту пору, когда король еще только разглядывал портреты потенциальных невест и частенько приглашал в свои покои совсем не тех дам, с которыми беседуют о погоде. В фаворитках у него тогда ходила некая леди Грэнс, на первый взгляд - милая простушка. Но Шут видел, что глаза у нее умны. По словам Руальда, в искусстве доставлять мужчине удовольствие равных этой особе не было. Шут королю верил и проверять не собирался. Однако Руальд сам решил однажды, что его юный любимчик, слывущий тем еще проказником, достоин познать лучшее.

В ту ночь все праздновали Вершину Зимы - поворот солнца, когда день начинает удлиняться. Карнавалы и праздничные шествия превратили Золотую в город любви и безумия. Во дворце тоже давали пышный бал, и Леди Грэнс с легкой руки своего монаршего покровителя не просто обратила внимание на придворного шута, а старательно весь вечер старалась его обворожить. Высокая и легкая в движении, скрывшая свое лицо изящной позолоченной маской, она даже в ночь, когда все равны, мало походила на остальных придворных дам, ищущих милости короля. Эта леди никогда не жаждала себе короны, довольствуясь положением любимой 'ночной феи' Руальда. И Шут сразу понял, что от него самого, разрисованного гримом паяца, ей нужно совсем не то же самое, чего ищут остальные барышни. Не экзотичного приключения, не возможности подобраться поближе к королю... Нет, эта леди обольщала его потому, что так захотел сам Руальд...

И Шут сдался. Хмельной от вина и праздника, потерявший разум от пленительной близости самой притягательной женщины во дворце, он махнул рукой на свои принципы и решил: почему бы и нет? Чем он хуже короля...

Что ж... Эта ночь была и в самом деле незабываемой. Но... когда Грэнс ушла, Шут долго лежал и смотрел в потолок, опустошенно думая о том, что права была матушка Рейна - в объятиях без чувств нет никакой красоты... Да, в тот миг, когда жаркие губы леди Грэнс покрывали его грудь поцелуями, Шуту казалось, он любит эту женщину - он готов был в тот же миг звать ее в храм и приносить обет верности. Но стоило только страсти развеяться, как им овладел жгучий стыд за собственную сущность, которая оказалась так предсказуема, и, в особенности, за эти нелепые мысли о любви.

Шут вырос среди людей, которые действительно умели дарить друг другу себя без остатка. Виртуоз безумно любил свою жену, и та отвечала ему тем же. Еще мальчишкой Шут понял, что если обретет когда-нибудь спутницу жизни, то разделит с ней не только ложе, но и судьбу. Он осознавал, сколь смешны эти убеждения в Золотой, где мужчины хвалились любовными победами, точно трофеями с охоты, и потому так старательно прятал свое истинное лицо за маской бессердечного повесы.

И до этого случая, и после Шуту не раз случалось отбиваться от девиц, желающих познакомиться с любимцем короля поближе. И делал он это виртуозно: ни одна из них не могла заподозрить, что на самом деле господин Патрик просто боялся... До дрожи боялся раскрыть себя перед кем-то. Хоть на миг сбросить маску. Обнажить не тело, но душу... Конечно, были у него потом и другие встречи с дамами... когда король пытался приобщить своего шута к походам в блудные дома. Но... каждый раз, боясь осрамиться, Шут вел себя как пресытившийся болван... Так что большого опыта ему эти случайные связи не добавили.

А в ту ночь, когда леди Грэнс покинула его комнату, Шут был уверен - теперь весь дворец узнает, каков он на самом деле. И отчаянно клял себя за глупость, за выпитое сверх меры, за неспособность остановиться вовремя...

Но 'ночная фея' Руальда почему-то никому так и не поведала о том, что главный распутник Солнечного Чертога существует лишь в слухах и сплетнях...

12

Подобно отцу Элеи Руальд не любил тянуть время, он желал устроить справедливый суд над королевскими рыцарями как можно скорее. Поотнимать у принцевых подхалимов все их замки, земельные наделы, да звания и отдать другим воинам. Тем самым, что приплыли за ним на Белые острова. Однако такие действия грозили повлечь за собой разного рода проблемы и щепетильные ситуации. И, как ни жаждал король разделаться с обидчиками побыстрей, даже он со своим помраченным умом понимал, сколь это опасно. Не дело королю ссориться со своими верноподданными дворянами. Они и обидеться могут, и союз какой-нибудь опасный заключить. Друг с другом или, того хуже, с сопредельными государствами.

Руальд рвал и метал, но с каждым днем все больше убеждался в невозможности наказать изменников. Слушание откладывалось и откладывалось, пока из почти сотни знатных господ, обвиняемых в заговоре против короля, не осталась пара десятков - самые мелкие бароны и рыцари, которые не имели ни влияния, ни денег, чтобы откупиться от наказания. Вот этих-то почти безземельных мелкотитульных господ и судили строгим королевским судом, по всем правилам. Хотя даже распоследний нищий в Золотой понимал, что главные зачинщики заговора, по обыкновению, остались при всех своих интересах. Тех же, кто не избежал суда, кого казнили, а кого просто с позором выгнали из города, лишив имущества.