Шрифт:
Степан нахмурился, прочитав:
«Серафим Платонович Гагарин».
Надо ценить каждую минуту, а тут задерживаешься черт знает из-за чего! И Степан уже хотел отшвырнуть книжку, прочь, однако Николка шагнул ближе, взял коня за повод и, сузив упрямые глаза, произнес:
— Разное, понимаешь, написано… про нашу коммуну, про Ефимку Бритяка!
— Про Ефимку? — наклонившись с седла, Степан притянул к себе мальчишку. — Думаешь, он здесь?
— А чего думать? У Гагарина в полку был до последнего времени. Я только одно место успел в этой книжке прочесть, — добавил Николка.
И, выпустив повод, побежал к тачанке. Степан быстро скользнул глазами по свежим записям Гагарина и убедился в правоте Николкиных слов.
Гагарин вел краткий дневник:
«У Ефима должны быть личные враги в числе ком мунаров. Надо разжечь его злобу против этой «Зари», дать в помощь нескольких солдат, и пусть он организует облаву…»
Степан выпрямился в седле и огрел плетью коня. Летел в туче снежной пыли, обгоняя тереховский батальон. Взгляд его впился в темневшую на горизонте деревню, куда отходили по серым степным увалам редкие цепи врага.
Не там ли Ефим Бритяк?
Мысль эта давила мозг, оставаясь без ответа.
В степи бешено гулял ветер. Он обдирал лицо и руки холодом, слепил глаза колючей заметью. Но Степан чувствовал только боль в сердце, разгоравшуюся сильней.
Глава пятьдесят первая
Придерживая беспомощную, потерявшую сознание Настю и нахлестывая вожжами рысака, Ефим выскочил на большак, ведущий к уездному городу.
Еще издали увидел он темный обоз, движущийся без начала и конца, услышал несмолкаемый шум и скрежет, и вскоре очутился среди отступающих войск, артиллерийских запряжек и вещевых подвод. Толпою шла пехота, утратившая боевой дух и гордый вид завоевателей. Ее перегоняли мариупольские гусары, у которых от былого щегольства остались лишь золоченые кокарды на обветшалых голенищах. С шашками наголо пробивался в живом потоке знаменный взвод корниловцев. Он спешно увозил свою черную хоругвь — сподвижницу «ледового похода» — подальше от фронта.
А вперемешку с военными бежали городские чиновники и деревенские старосты, нагрузив воза домашним скарбом, хлебом, свининой. Бежали управляющие имениями, члены союзных миссий и спекулянты, жиреющие на перепродаже дешевого русского зерна.
Над всем этим скопищем людей и животных висела, не унимаясь ни на минуту, злобная ругань, превозношение собственных чинов и заслуг, звуки хлыстов и треск ненадежной сбруи.
Из отдельных слов и замечаний солдат и офицеров Ефим понял, что конница Буденного разгромила у Воронежа и Касторной прославленные корпуса Мамонтова и Шкуро, а теперь двинулась на Курск, отрезая всю Добровольческую армию.
«Сани… обязательно достать сани!» — твердил про себя Ефим, трясясь на дрожках.
Поток белых захлестнул встречную деревню. Прожорливые кони облепили крестьянские стога сена и немолоченные хлебные одонья. Белогвардейцы, оттолкнув баб от загнеток, сами ворошили ухватами в печах и наскоро проглатывали хозяйский обед.
Поравнявшись с крайними избами, Ефим оглянул запорошенные снегом соломенные крыши и высокие журавли колодцев.
«Да ведь это Жердевка!» — удивился он, словно никогда и не думал найти ее на прежнем месте.
Завернув к дядиным воротам, Ефим остановил рысака. Четыре его солдата, не слезая с потных лошадей, хмуро наблюдали, как он понес в открытые сени раненую партизанку. Поведение унтера все больше вызывало у них досаду и отчуждение. Пошептавшись, они дружно взмахнули нагайками и ускакали прочь.
— Никак племянничек? — Вася Пятиалтынный встретил Ефима на пороге избы. — Эх, ерша вам в глотку, не удержались! Побегли от коммунистов… Где Настьку-то разыскал?
— У Мягкого колодца…
— Ага, слыхали про ту драчку. Ты, стало быть, с казаками бедовал?
— Я один приехал…
— Куда ж теперь надумал? Ведь она, говорят, в атаманах ходила у партизан! Гляди, тебе за нее голову оторвут!
Ефим молча положил Настю на лавку. Он еще ничего не успел сообразить. Знал только, что с первоначальным планом покончено. Ни до имения, ни до партизан ему дела нет.
— Дай-ка, дядя, теплой воды…
— Зачем?
— Рану промыть.
Достав запасной бинт, Ефим оторвал от него кусок, смочил в воде и обтер лицо Насти. Рана оказалась неглубокой — скользящий удар шашкой над левым виском. Но обморок продолжался. Ефим сделал перевязку, затем полез на полку, где у одноглазого старика неизменно хранилась виндерочная, и влил Насте в приоткрытый рот ложку самогона.
Настя содрогнулась… Ресницы ее затрепетали, и бледность на лице отлила, уступив место живым краскам. Болезненный вздох, похожий на стон, вырвался из ее груди.
— Жива! — безучастно махнул рукой одноглазый. — Баба — она, слышь, вроде кошки… Сразу-то не пришибешь!
— Слушай, дядя, санки бы мне, — перебил Ефим, замечая в шумном потоке за окном нарастающую нервозность. — Ковровые у бати не уцелели?
Старик, собиравший на стол перекусить, вдруг оглянулся и с минуту буравил племянника единственным глазом. Лишь сейчас он догадался, что Ефим не знает о последнем жердевском событии, которое потонуло в этой фронтовой сумятице.