Шрифт:
«Николка? — недоумевал Ефим, шатаясь и дрожа, как загнанная лошадь. — А может, и Степка тут? Облаву, поди, на меня устроят…»
Отправляясь из Орла на задание, Ефим знал, что Степан Жердев больше не работает председателем уездного исполкома. Где же он? Уехал куда или занялся землей? С налетом Мамонтова на Орловщину связывал Бритяк надежду злобной мести.
Но последние дни пребывания в корпусе Мамонтова явились для Ефима полным разочарованием. Он видел, как «храбрые» донцы все чаще заворачивали от пулеметов и залпового огня советской пехоты, как беспомощно шарахались под разрывами картечи и, воровато группируясь, уезжали самовластно на юг — к родным станицам. «Им бы связанных коммунистов рубить, — с недоброй усмешкой думал Ефим о мамонтовцах. — Нет, попробуйте сквозь пули и штыки достать Москву! Что? Коряво?»
В свежей утренней синеве редели белые туманы. Слышался тихий шелест подсыхающих трав и нежный перезвон спелых колосьев. На лугу мужики торопились управиться с сеном. В другом месте подростки верхами на лошадях боронили зазеленевший сорняком пар. А кое-где в желтеющей ниве уже маячили кудлатые головы первых косарей, разноцветные платки вязальщиц, доносился бодрый звон бруска о смоченную росой сталь, перекликались веселые голоса.
Ефим скрипнул зубами, в глазах зарябило мутной влагой навернувшейся слезы. Как далек он теперь от крестьянства! Он топтал хлеба, не чувствуя к ним жалости. Он прятался от людей и человеческого жилья, сторонился проезжих дорог. Леса и овраги — вот что осталось ему в звериной жизни! Но и такую жизнь могут взять на мушку.
Посылая Ефима навстречу казакам, Лауриц считался с возможностью неудачи мамонтовской авантюры. Для такого случая был предусмотрен второй вариант задания — активизация банды в Коптянской дубраве. И вот сейчас Ефим вспомнил об этом варианте. В сапоге у него, за поднарядником, лежал приказ Клепикову с приложением планов железнодорожных мостов, крупных советских хозяйств, военных и продовольственных складов, подлежащих уничтожению. Лауриц поручил передать «зеленому» атаману устный выговор за бездеятельность. Или трусил Клепиков, боясь снова угодить в трибунал, или обезлюдел совсем, что так безнадежно захирел и притих?
Ночью Ефим проник в Жердевку. Остановившись возле избы Васи Пятиалтынного, он оглянулся по сторонам и стукнул в окно.
— Эк, полуношники, — заворчал в сенях старик, шлепая босыми ногами. — Кто там?
— Открой…
Скрипнула щеколда, дверь открылась. Узнав племянника, одноглазый молча отступил в глубь сеней.
— Осподи Иисусе… негаданный гость, — шептал он испуганно. — Ну, чего стал? Проходи в избу! Не то заметят — обоим не сдобровать!
Не зажигая света, уселись на лавке. Разговаривали вполголоса. Вася Пятиалтынный, успокаиваясь, говорил:
— Бегаешь? Гляди, не добегайся… Больно прыток стал! Вылечился виндерочной и нырни в норку, отсидись до прихода генералов! Говорят, скоро…
— Степка где? — перебил Ефим.
— Чего? Степка-то? На войну подался… Ефим вскочил.
— Это верно? На фронте… а?
— Давно уж… Бросил Настьку в коммунии. С кучей детворы бросил, как цыганку. Теперь они в отъезд собираются. Бежать вздумали, ерша им в глотку! Да нешто от казаков убежишь? Они гончее зайцев, враз догонят и — на пику… либо саблей голову напрочь… Толкуй!
Ефим слушал молча, не шевелясь.
«Вот когда она в моих руках, — думал он. — Я увезу ее вместе с дочерью, и никто мне не помешает… Степки нету! Увезу, а там видно будет…»
И тут же обрывал себя, спрашивая: куда везти? Самому приходилось скрываться, быть постоянно начеку, с ужасом всматриваться в лицо каждого встречного человека — не опознали бы!
Старик нашел в печке затомившийся ужин, поставил на стол. Взял с полки звякнувшие друг о дружку бутылку и стакан.
— Ухвати-ка с дороги! Подкрепись!
Ефим съел полную миску похлебки и краюху хлеба, но от самогона отказался — без того мысли путались,
— Аринка дома?
— Аринка-то? На улице, слышь, песняка дерет!
С противоположного края деревни доносились звуки гармошки, вторя девичьей тоске. Далеко в ночную тишь уходил заливистый Аринкин голос:
Ах, дорогой мой, Ах ты, милый… За любовь — Могилку вырой!Вылезая из-за стола, Ефим сказал;
— Передай сестре, чтобы завтра в полдень пришла за Гагаринскую рощу, к третьему роднику… а?
— Скажу. Ночевать останешься?
— Некогда мне…
Обогнув Жердевку, Ефим направился к бывшей гагаринской усадьбе. Позади замирала песня:
Рой могилку, Рой другую — За любовь мою Такую!«Нет, я не дам уехать Насте! — твердил Ефим. — Н-нет! Не дам! Теперь у них со Степкой кончено!»
Глава сорок вторая
В окрестностях Жердевки, прячась от людского глаза, жил человек. Время было летнее, кругом волновались хлеба — надежное укрытие для бродяги.