Но сначала надо было справиться с тамбовским гарнизоном. От быстроты и легкости этой победы зависел успех дальнейших действий.

Мамонтов вызвал к себе Ефима Бритяка, оставшегося при корпусе. Прохаживаясь возле письменного стола и позвякивая Георгиями, он смотрел на эсеровского посланца испытующим взглядом.

— Я решил дать вам поручение, господин унтер. Сегодня ночью пойдете в Тамбов.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — вытянулся Ефим.

— Передайте командиру четвертой отдельной стрелковой бригады Соколову это письмо, — Мамонтов протянул запечатанный конверт. — Оружие с вами?

— Так точно, ваше превосходительство. Маузер.

— Помните: счастливого удачника ждет щедрая награда.

До наступления темноты Ефим готовился в дорогу. Он понимал, что Мамонтов хочет испытать его в серьезном деле, и рад был случаю ускорить полет «донской стрелы». Зашил в подкладку кожаной тужурки письмо, напихал в карманы гранат.

«Вот и помирила нас война», — думал Ефим, вспоминая первую встречу с Мамонтовым.

Ночью в предместье Тамбова часовой заметил человека, пробиравшегося к центру города,

— Стой, кто идет?

На крик часового вышел из помещения другой красноармеец. Неизвестный остановился, молча озираясь вокруг.

— Пропуск!

Вместо ответа Ефим швырнул гранату. Прыгнул через забор и затерялся в беспокойном грохоте улиц, по которым двигались автомашины и конные повозки. Здесь уже началась эвакуация губернских учреждений.

«Ага, испугались казаков!» — злорадствовал Ефим.

В штабе четвертой отдельной стрелковой бригады, где сосредоточилась оперативная часть укрепленного района, бился живой пульс армейских будней. Звонили телефоны. Привозились донесения разведки.

Комбриг Соколов, холеный мужчина средних лет, сидел в просторном кабинете и читал газету. Он держался на стуле очень прямо. Ноги, обутые в начищенные хромовые сапоги, находились под столом в таком положении, какое принимают они по команде «смирно». В газете сообщалось, что прибывший из Москвы лектор выступил с речью, полной сомнения в силах и средствах активной обороны Тамбова. Хотя в гарнизоне насчитывалось до трех тысяч штыков, артиллерийский дивизион и броневики, троцкистский эмиссар явно игнорировал их мощь. Зато всячески преувеличивал силы белых и говорил об опасности со стороны крестьянства, якобы пропитанного кулацким духом.

Соколов бросил газету на стол и закурил папиросу. Он думал о создавшемся положении. Если до приезда Подбельского возле Тамбова кое-как сооружалось кольцо обороны, то после его речи у людей опустились руки. В городе носились слухи о приближении двадцати мамонтовских полков. Что покажет будущее? Не поплатиться бы головой за все эти дела!

— Товарищ комбриг, к вам гражданин, — доложил появившийся у двери дежурный по штабу,

— Кто такой?

— Назвался вашим родственником…

— Проведите сюда!

Дежурный исчез и тотчас вернулся, сопровождая рыжеусого человека в кожанке. Комбриг поднял на посетителя серые, холодные глаза. И вдруг побледнел… Хотел встать, раздумал. Наконец отослал дежурного.

— Вы… ко мне?

Ефим сразу увидел в комбриге кадрового офицера… Сделав два строевых шага к столу, он молча вручил письмо.

…Через несколько минут Ефим вышел из подъезда штаба. Почти одновременно со двора верхом на кауром жеребце выехал Соколов и поскакал к вокзалу, где расположился артиллерийский дивизион. Туда был вызван начальник броневого отряда Лерхе и некоторые командиры пехотных частей — из бывших офицеров.

У вокзала царила паника: толпа людей с криками пробивалась на перрон и приступам брала подвижной состав. На площади и в прилегающих улицах образовалась запруда из ящиков, мешков, тюков… А машины с эвакуационным грузом все подъезжали.

Внезапно на Советской улице затрещал пулемет. Ему отозвался другой, третий. Это неслись по городу броневики с засевшими в них предателями. Они открывали огонь по окнам учреждений и по безоружной толпе.

Сделав переполох, броневики поспешили уйти к Моршанску. И тотчас вдалеке грохнул орудийный выстрел. Над Тамбовом поднялся свист и гром: снаряды рушили жилые дома, вокзальные постройки, эшелоны.

Утром на подступах к городу показались казаки. Они мчались, размахивая клинками, и кричали бойцам артиллерийского дивизиона:

— Сдавайтесь, хлопушники! Комбриг Соколов — у нас, замки с орудий сняты! Пальнуть вам нечем!

Их встретили винтовочными залпами курсанты пехотной школы, но казаки прорвались сквозь редкую цепь красноармейцев. Бой превратился в отдельные — очаги сопротивления.

Ефим, притаившись на одном из пустырей, видел, как упорно отстреливался китаец-доброволец у склада. Вероятно, он стоял здесь часовым и его забыли сменить отступившие подразделения. Бережно расходуя патроны, китаец метко снимал донцов, пытавшихся овладеть складом, и уже краснели перед ним в бурьяне лампасы и околыши фуражек убитых.